Читать книгу - "О политике, кулинарии и литературе - Джордж Оруэлл"

Чо», совершенно очевидна для всякого непредвзятого человека, хотя написан он в обычном безжалостном ключе. Добрый гений Лондона – его социалистические взгляды, которые лучше всего проявляются, когда он обращается к эксплуатации цветных, детскому труду, к жестокому обращению с заключенными и другим подобным темам, но отходят на второй план, когда он пишет о путешественниках и животных. Вероятно, поэтому ему лучше удаются сцены городской жизни. «Отступник», «Просто мясо», «Кусок мяса», «Semper Idem» – мрачные, беспросветные вещи, но именно в таких рассказах что-то сдерживает внутреннюю тягу Лондона к прославлению жестокости, и он не сбивается с пути. Это «что-то» – почерпнутое им из книг и из жизни понимание того, какие страдания несет человеку промышленный капитализм.

Джек Лондон – очень плодовитый и неровный писатель. С самого начала он поставил себе за правило писать по три страницы в день, обычно выполнял урок и за свою короткую и беспокойную жизнь «выдал» огромное количество сочинений. Даже в самых стоящих его вещах удивительно сочетаются хорошее повествование и не очень хороший слог. Рассказы написаны на редкость экономно, с точными фабульными поворотами, но само письмо – бледное, фразы стертые, невыразительные, а речь персонажей небрежна. В разное время книги Лондона оценивались по-разному. Им зачитывались во Франции и в Германии как раз в ту пору, когда в англоязычных странах он не пользовался популярностью. Даже с приходом Гитлера к власти, когда вспомнили «Железную пяту», за ним еще сохранялась репутация левого, «пролетарского» писателя – вроде той, которой пользовались Роберт Трессел, Б. Травен и Эптон Синклер. Одновременно Лондон подвергался нападкам со стороны марксистских критиков за «фашистские тенденции» в его творчестве. Эти тенденции, безусловно, были присущи ему, причем в такой мере, что трудно сказать, каковы были бы его политические симпатии, если бы он дожил до наших дней, а не умер в 1916 году. Можно предположить, что он стал бы деятелем коммунистической партии, либо жертвой расистской теории нацистов, либо сделался бы донкихотствующим поборником какой-нибудь троцкистской или анархистской секты. Мое же мнение таково: будь Лондон политически последовательной фигурой, он вряд ли написал бы что-нибудь интересное для нас. Сейчас его известность зиждется главным образом на «Железной пяте», а его отличные рассказы порядочно забыты. Именно поэтому в данной книге собраны полтора десятка образцов его малой прозы. Есть еще несколько вещей Лондона, которые стоит снять с запыленных библиотечных полок или извлечь из ящиков у дешевых букинистов. Будем также надеяться, что, как только мы покончим с нехваткой бумаги, появятся новые издания «Дороги», «Смирительной рубашки», «До Адама» и «Лунной долины». Многие книги Джека Лондона поверхностны и неубедительны, но по крайней мере шесть томов его сочинений заслуживают того, чтобы их издавали и переиздавали. А это совсем неплохой итог сорокалетней жизни.

1941 год

Толстой и Шекспир

На прошлой неделе я говорил о том, как трудно, почти невозможно отделить друг от друга искусство и пропаганду, и о том, что к «чисто» художественной оценке непременно примешиваются соображения, рожденные моральными, политическими или религиозными привязанностями. Во времена бедствий, такие как десять последних лет, эти глубокие, порой неосознанные привязанности так или иначе наталкивают на конкретные сознательные поступки. Критики теперь все чаще занимают определенную позицию, едва-едва сохраняя видимость беспристрастности. Однако отсюда не следует делать вывод, будто вообще не существует такого явления, как художественная оценка, и что любое произведение искусства – это просто-напросто политический трактат, который и надо оценивать соответственно. Если мы будем рассуждать таким образом, то зайдем в тупик и не сумеем объяснить многие крупные и очевидные факты искусства. В качестве иллюстрации я предлагаю рассмотреть один из величайших в истории образцов моральной, неэстетической, точнее сказать, антиэстетической критики – статью Толстого о Шекспире.

Толстой написал ее на склоне лет и подверг Шекспира жесточайшей критике. Он хотел показать, что Шекспир отнюдь не великий писатель, каким его считают, а, напротив, совсем никудышный сочинитель, один из самых недостойных и отвратительных сочинителей в мире. Статья вызвала взрыв негодования, однако, насколько мне известно, никто не сумел сколько-нибудь убедительно ответить Толстому. Более того, я попытаюсь доказать, что на статью в целом вообще невозможно ответить. Кое-какие утверждения Толстого, строго говоря, верны, другие являются преимущественно делом вкуса, а о вкусах не спорят. Я вовсе не хочу сказать, что в статье нет ни единого пункта, по которому можно было бы выставить возражения. Местами Толстой просто противоречит сам себе; многое в текстах он понял неправильно, поскольку не проник в чужой язык; кроме того, мне кажется, есть основания говорить, что сильная неприязнь Толстого к Шекспиру, ревностное желание развенчать писателя толкнули его на некоторые передержки или, во всяком случае, побудили его намеренно закрывать глаза на очевидные вещи. Однако все это не имеет прямого отношения к существу дела. То, что написал Толстой, в основе своей и по-своему правомерно, и его высказывания внесли полезную поправку в слепое преклонение перед Шекспиром, которое было модно в то время. Какие бы доводы ни приводить, лучший ответ Толстому не в них, а в том, что вынужден сказать он сам.

Толстой утверждает, что Шекспир – ничтожный и пошлый писатель, что у него нет ни собственной философии, ни стоящих мыслей, нет интереса к общественным и религиозным проблемам, нет изображения характеров и естественности положений, что миросозерцание у него самое суетное, безнравственное, циничное – если вообще правомерно предполагать у него определенное и серьезное отношение к жизни. Он обвиняет Шекспира в том, что тот составлял свои драмы кое-как, нисколько не заботясь о правдоподобии, вводил в них немыслимые фантазии и невероятные события, заставлял своих героев говорить вычурным, ненатуральным языком, каким никогда не говорили живые люди. Он обвиняет Шекспира в том, что его пьесы – заимствованные, внешним образом, мозаично склеенные из монологов, баллад, дебатов, низменных шуток и прочего, и что автор не дал себе труда задуматься, насколько они уместны по ходу действия. Он обвиняет его в том, что он принимал как должное господство сильных и социальную несправедливость, которые царили в его время. Словом, Толстой считает Шекспира неряшливым писателем и сомнительным в нравственном отношении человеком и, главное, обвиняет его в том, что он не мыслитель.

Многие из этих обвинений вполне опровержимы. Неверно утверждение, будто Шекспир безнравственный писатель – в том понимании, которым пользуется Толстой. Совершенно очевидно, у Шекспира есть свой моральный кодекс, это видно во всех его сочинениях – другое дело, что он отличается от толстовского. Шекспир больший моралист, чем, например, Чосер или Боккаччо. И он вовсе