Читать книгу - "Пирсинг - Рю Мураками"

Окна номера на двадцать втором этаже выходили на Тоха — высотный комплекс муниципального правительства. Ножи и смена одежды были в бумажных мешках внутри сумки, которую он купил в магазине на станции «Аэропорт Ханеда», — темно-коричневая сумка из искусственной кожи, какие можно найти повсюду. Он переоделся в дешевый новый костюм и надел очки, а в комнате отдыха аэропорта ухитрился найти билет на спортивные состязания в районе Кансай. Из-за толчеи перед стойкой Кавасима обменялся лишь несколькими словами со служащим, и, хотя говорил с кансайским говором, едва ли тот это заметил. Продолжить ли схему дезинформации, оставив в номере билет из района Кансай, он решил подумать после, когда все будет закончено.

Проглядывание заметок помогло ему успокоиться. Он взглянул на Тохо, на тысячи светящихся окон. На улице стоял туристический автобус, из окон которого семейные пары фотографировали здания в стиле модерн. С улицы доносился шум, похожий на звуки начала шторма. Близился день зимнего солнцестояния, наступили страшные холода, но туристы из провинции не обращали на это внимания. Он смотрел на вспышки камер, как на последние искры от фейерверка, виденного им в детстве. После встречи с Йоко это чувство стало не таким отчетливым, но и сейчас, наблюдая за парами, в груди его поднималась холодная волна. Эта волна направлена была против залежей собственной памяти, извлекающей образы из прошлого. Мать, которая улыбается, ставя любимого сына перед фотокамерой, напротив их дома. Он приглашает меня попозировать вместе с ним. Отказываюсь, качая головой, и улыбка с лица матери исчезает. Держа обеими руками камеру, она поворачивается ко мне и смотрит на меня пустыми глазами. «Рассердись, — думаю я. — Подойди и ударь меня». Она по-прежнему стоит с каменным выражением лица. «Давай, сделай это». Мать смотрит на меня, словно я мебель, камень, насекомое, а не человек.

Вызвав из памяти этот образ, Кавасима попытался представить себе упругий белый живот женщины, которая скорее всего уже направляется к нему в номер. Человек из садомазохистского клуба сказал по телефону, что она миниатюрная, светлокожая и несколько робкого нрава. Голос этого человека и его манера говорить были почти такими же, как у его коллеги из массажной службы. Как если бы он сидел у чьего-то смертного одра. «Если таким голосом, — думал Кавасима, — тебе говорят, что не о чем беспокоиться, ты моментально начинаешь паниковать». Он снова посмотрел на часы. Больше двадцати минут седьмого. Он подумал о Йоко, но понял, что позвонить ей не сможет: гостиничный компьютер фиксирует все звонки. Пока следует забыть про Йоко, ведь ритуал не завершен. Человек, находящийся в этой комнате, не Кавасима Масаюки, а Тори Ёкояма. И когда он, не дыша, повторял это имя, он почти начинал верить, что он тот самый человек, кому это имя принадлежит, другой, с иной биографией.

Он уже решил позвонить в садомазохистский клуб, когда зазвенел дверной колокольчик. Прежде чем открыть, Кавасима включил обогреватель. В номере должно быть достаточно тепло, чтобы ей было комфортно после раздевания. Он снял и положил в карман перчатки и взял в правую руку носовой платок.

* * *

«Кажется, вечность прошла с тех пор, как я в последний раз побывала в большом отеле вроде этого», — думала Тиаки Санада, бросая взгляд на скопление небоскребов в Западном Синдзуки. Садомазохистские отели с заляпанными свечным воском полами убивали всякую романтику. Для сегодняшнего клиента, человека приличного, по словам менеджера, она надела мини-юбку от Дзюнко Симада, черные чулки, бежевую кашемировую кофточку и тщательно потрудилась над своим макияжем. Чтобы не опоздать, она без двадцати шесть поймала такси напротив своего дома перед Син-Окубо. Пробки несколько задержали ее, но за пять минут до срока она стояла в дверях отеля. У входа толпились люди, ожидая такси, и, к счастью, швейцар был занят ими и не заметил ее. Тиаки всегда нервировало, когда ей перегораживал дорогу верзила с бляшкой и заявлял: «Добро пожаловать в такой-то и такой-то отель, могу я помочь вам донести сумку?»

Она вынула батарейки из вибратора, все ее игрушки были в непрозрачных полиэтиленовых пакетах — на случай, если кому-то вздумается заглянуть к ней в сумочку. Все равно есть что-то неприятное в том, как смотрит на тебя швейцар.

Фойе было переполнено народом, только что появившимся после свадебной церемонии. Они были одеты в парадные костюмы, платья и кимоно и держали в руках подарочные свертки. Их голоса так гулко вибрировали, отражаясь от стен и потолка, что Тиаки не слышала собственных шагов. Она направилась к телефонному автомату, чтобы позвонить в фирму: если клиент в первый раз пользуется их услугами, как сказал менеджер, он может быть обескуражен, вздумай она звонить в фирму прямо при нем. «Я в номере у этого господина» — это звучит так холодно, так официально…

Все четыре телефона-автомата были заняты. Подойдя к ним, она открыла косметичку и достала телефонную карту — ту, что с изображением зайчика. Топчась в нерешительности на небольшом расстоянии от автоматов, она никак не могла предугадать, какой из них освободится первым, когда заметила, что мужчина у второго слева автомата внимательно ее разглядывает. Ему было под сорок, а может, и немного за сорок, в плаще, и он окидывал ее взглядом с головы до пят, противно ухмыляясь. Но едва она успела заметить это, как вдруг он начал вопить, да так громко, что окружающие вздрогнули и начали оборачиваться.

— Заткнись и не рыпайся, сука! — заорал он и швырнул трубку, будто хотел ее разбить.

Тиаки застыла, ошарашенная внезапным переходом от кривой усмешки к яростному гневу, от которого лицо наливается кровью. Когда этот человек повернулся на пятках и прошел мимо нее, она напрягла каждый мускул своего тела, чтобы не завопить. Тиаки не заметила, что телефонная карта выскользнула у нее из рук, а когда этот человек нагнулся, чтобы поднять ее, она повернулась и бросилась наутек, вся дрожа от испуга.

«Это не кто-то из тех, кого я знаю, я его никогда не встречала, беспокоиться не о чем», — говорила она себе, подавляя искушение убежать отсюда прочь. Куда идти? Она больше не помнила, что это за отель и зачем она здесь. Сделав двадцать один шаг, Тиаки остановилась и оглянулась. Она была окружена людьми в парадных костюмах и платьях, и ей пришлось встать на цыпочки, чтобы поискать взглядом мужчину в плаще. Нигде его не обнаружив, она отдышалась и направилась на поиски туалета. Ей необходимо было побыть наедине с собой где-нибудь, где ее колотящееся сердце сможет успокоиться.

В туалете она зашла в кабинку и села, не снимая пальто, на сиденье унитаза. Она сама не понимала, что случилось. Снова и снова напоминала себе, что не знакома с мужчиной в плаще, никогда его не видела раньше. Но его взрыв что-то разбудил в ней, что-то находящееся в самом дальнем уголке ее памяти. Это как если бы все обрывки дремлющих воспоминаний, погребенные в разных частях ее тела, одновременно восстали к жизни.

Ее пульс все еще учащенно бился. Она встала, сняла кашемировое пальто и повесила на ручку двери. Закрыв глаза и теребя сквозь одежду кольцо в своем соске, она попыталась стереть образ человека у телефонного автомата. Материал от Дзюнко Симада был слишком плотным, чтобы она могла зажать через него кольцо большим и указательным пальцами, но Тиаки пыталась вызвать снова тяжелое металлическое ощущение — слабое напоминание о той боли, которую испытывала она в сам вечер пирсинга. «Помоги мне», — шептала Тиаки, теребя кольцо. Так всегда и бывало, когда она теряла свой сексуальный драйв на сколько-нибудь долгое время: что-то пробуждало в ней дремлющие воспоминания и вызывало к жизни ужасающий ряд событий. Теребя кольцо, она думала: «Быть бы мне где-нибудь в другом месте». И, едва подумав об этом, она вспомнила, где находится.