Читать книгу - "Золотая дорога - Люси Мод Монтгомери"

разговариваем тихо, не то мало ли – потревожим сон белокожей мокрой наяды или разрушим чары, которые тайно плелись тут долгие годы.

– В лесу много во что легко поверить, – отозвалась Рассказчица, сворачивая в трубочку кусок золотисто-коричневой березовой коры и наполняя свою импровизированную чашку водой из родника.

– Подними-ка тост, Сара, – сказал дядя Блэр. – Эта вода, несомненно, обладает очень могущественной магией, и загаданное тобой желание точно сбудется.

Рассказчица поднесла свой золотистый кубок к алым губам. Ее миндальные глаза смеялись, глядя на нас поверх кромки.

– За наше будущее! – воскликнула она. – Я хочу, чтобы каждый новый день нашей жизни был лучше, чем предыдущий.

– Сумасбродное желание – и самая суть юности, – прокомментировал дядя Блэр, – и все же, несмотря на его сумасбродность, это желание может исполниться, если вы останетесь верны себе. В таком случае каждый день действительно будет лучше всех минувших, однако случится немало дней, дорогие юноша и девушка, когда поверить в это будет трудно.

Мы не поняли его, но знали, что дядя Блэр не станет ничего разъяснять. А если его попросить, то он, скорее всего, ответит с улыбкой: «Однажды вы дорастете и поймете. Просто подождите». Так что мы пустились в путь вдоль русла ручья, бежавшего от источника, – вдоль петляющего, раздваивающегося и хитро прячущегося русла.

– Ручей, – вновь заговорил дядя Блэр, – это самая изменчивая, завораживающая и приятная вещь на свете. Он меняет мнения и настроения каждую пару минут. Тут он вздыхает и что-то бормочет, словно страдает от разбитого сердца. Но вслушайтесь – вон там, под березами, он уже смеется, словно сам себе рассказал превосходный анекдот.

Ручей и впрямь оказался изменчив: он то образовывал прудик, темный, мрачный и тихий, и мы склонялись над ним и разглядывали отражения своих лиц; то становился разговорчивым и принимался мелководно сплетничать над неровным каменистым дном, а солнечные лучи плясали в бриллиантовом блеске, и ни одна мелкая форель или пескарик не могли бы промелькнуть в воде незамеченными. Порой его берега были высокими и крутыми, с нависающими ветвями стройных ясеней и берез; а потом они вновь делались простыми низкими кромками, зелеными от нежного мха, выбравшегося из леса. В одном месте ручей подбегал к небольшому обрыву и в пенном негодовании отважно кидался вниз, весьма сумбурно собирая себя там в единое целое среди поросших мхом булыжников. Некоторое время после этого он расплескивал свое раздражение – все бурлил и ворчал, дрался с каждым подгнившим стволом, упавшим поперек него, и разводил куда больше суеты, чем требовалось, у каждого корня в своем русле. Мы уже начали уставать от его дурного нрава и собирались оставить его компанию, как вдруг он снова сделался очень приветливым, изогнулся излучиной – и вуаля, мы оказались в волшебной стране.

Это была небольшая низина в самом сердце леса. Вдоль ручья выстроился ряд березок, и каждая казалась изящнее, грациознее и золотистее своих сестриц. По обоим берегам лес отступал от воды, так что русло превращалось в озерцо янтарного солнечного света. В мирном потоке отражались желтые деревья; то и дело лист-другой падал на поверхность воды и дрейфовал прочь, а там, вдали, предположил дядя Блэр, его использует какой-нибудь предприимчивый лесной дух, вздумавший отправиться в далекий мифический край, где все ручьи впадают в море.

– О, какое прекрасное место! – воскликнул я, с восторгом оглядываясь вокруг.

– На нем явно лежит заклятье вечности, – пробормотал дядя Блэр. – Возможно, его не трогает зима, да и весна никогда сюда не заглядывает. Оно должно все время оставаться неизменным.

– Давайте больше никогда не возвращаться сюда, – тихо предложила Рассказчица, – никогда-никогда – и не важно, как часто мы будем навещать Карлайл. Так мы не увидим это место изменившимся или просто другим. Мы навсегда запечатлеем его таким, какое оно сейчас, и таким оно навсегда для нас останется.

– Сделаю-ка я набросок, – решил дядя Блэр.

Пока он рисовал, мы с Рассказчицей сидели на берегу ручья, и она рассказывала мне историю о Вздыхающем камыше. Это была маленькая простая сказка о тонком буром камыше, что рос у лесного озерца и вечно печалился и вздыхал, потому что не умел издавать таких музыкальных звуков, как ручей, или птицы, или ветер. Все яркое и красивое вокруг насмехалось над его никчемностью. Кто станет искать музыку в нем – обыкновенном, буром, некрасивом? Но однажды через лес шел юноша, прекрасный, словно весна. Он срезал стебель камыша и как-то помудрил над ним, а затем поднес кусок стебля к губам и подул в него… О, какая музыка разнеслась по лесу! Она так заворожила всех, что и ручьи, и птицы, и ветер смолкли, чтобы послушать ее. Никогда еще не звучало здесь ничего более чудесного, ибо то была музыка, до сих пор запертая в душе вздыхающего камыша, а теперь высвобожденная через боль и страдания.

Слыхал я от Рассказчицы и более драматические повести, но эта стоит в моей памяти особняком: частично, наверное, из-за места, где была рассказана, частично – из-за того, что эта сказка была последней историей Рассказчицы перед многолетним перерывом, последней из тех, что она поведала мне на золотой дороге.

К моменту, когда дядя Блэр закончил свой эскиз, столбы солнечного света уже окрашивались красным и удалялись от нас все больше. На лес надвигались ранние осенние сумерки. Мы покинули зачарованную долину, навсегда попрощавшись с ней, как и предложила Рассказчица, и медленно побрели к дому по еловому лесу, из которого навстречу нам выбрался западающий в душу неописуемый аромат.

– В запахе умирающей хвои есть какая-то магия, – вслух говорил себе дядя Блэр, словно забыв, что он не один. – Он проникает в кровь, точно редкое, изысканно-сложное вино, и наполняет нас невыразимой сладостью, будто происходящей из прошлой, более чудесной жизни, прожитой на какой-то более счастливой планете. По сравнению с ним все другие запахи кажутся тяжеловесными и земными, заманивающими в низины, а не влекущими ввысь. А этот хвойный привкус зовет вперед и вверх к чему-то «далекому, безупречному»[42] – какому-то пику духовных устремлений, откуда можно узреть ясным, незамутненным взглядом то ли шпили некоего эфемерного Прекрасного Града, то ли воплощение чудесной, неувядающей земли обетованной.

Он немного помолчал и добавил чуть тише:

– Фелисити, ты так любила запах умирающей хвои. Ах, если бы ты сегодня была со мной… Фелисити… Фелисити!

Что-то в его голосе вдруг опечалило меня, но рука Рассказчицы скользнула в мою, и я утешился. Так мы и вышли из леса в осенний закат.

А выйдя, очутились в небольшой долине. Посередине склона холма напротив, в кленовой роще, ясно и равномерно пылал костер.