Читать книгу - "Ожидание лета - Владимир Дмитриевич Ляленков"

Она достала из-за пазухи белую косынку и повязала голову.

— Как жарко сегодня!

— Вы, наверное, бомбежек не боитесь? — спросил я.

— Почему же? Боюсь.

— У вас нижний этаж, — сказал я, — и стены такие толстые. Даже если бомба попадет прямо в дом и если она не более трехсот килограммов, у вас можно остаться в живых.

— А ты знаешь, какие бывают бомбы?

— Знаю. А снаряд упадет рядом, и бояться нечего. Плохо, если в окно прямо угодит… Скажите, к вам можно приходить, когда будут бомбить?

— Можно, — сказала девушка, натянула короткое платье на круглые розовые колени и встала.

Взяла ведро с водой, она пошла к дому, а я поплелся за ней. Когда она скрывается за дверью, я останавливаюсь, стою, думаю о чем-то. Над двором кружатся галки и садятся на крышу. Постояв немного, я ухожу в комнату…

9

Утром отправляюсь навестить товарищей. Чтобы не видеть немцев, пробираюсь на свою улицу огородами. Прежде всего решил сходить к — Лягве. Где живет Витька, я не знаю. Не знаю также, приехал Козырь или нет. Калитка у Лягвы оказалась запертой, а обычно блестящее кольцо щеколды покрыто пятнышками ржавчины. Повертев кольцо и не открыв калитку, я кое-как под воротами протискиваюсь во двор. В живот впилась острая щепка, и я ее вытащил. Окна в комнате Лягвы открыты, завешены черной материей. Оглядываю двор. У сарая топится летняя печка, на ней стоит кастрюля. Лягва сидит спиной ко мне и что-то ест. Подкравшись к нему, зажимаю ладонями глаза. Лягва вскакивает:

— Козырь?

Молчу.

— Витька?

Молчу.

Лягва резко приседает и отпрыгивает. Едва заметные брови его поднимаются над глазами, в которых удивление и радость.

— Карта, это ты? Вернулся? Вот здорово!

Где-нибудь на улице, да еще издалека, я не узнал бы Лягву. Красные щеки исчезли. Заострился нос, и глаза теперь чуть-чуть навыкате.

— Вчера вернулись. На Дону мост разбомбили. Отец пропал, а мы вернулись.

Лягва садится, подсовывает мне свою кепку, полную молодых огурцов и смородины.

— Ешь, Борька. Это мы в тюремном саду нарвали с Витькой. Тюрьма пустая, и огород и сад никто не сторожит.

— Козырь, значит, тоже вернулся?

— Угу. И у него отца убило бомбой.

Неожиданно Лягва прекращает жевать, настораживается. Из комнаты через окно слышен не то стон, не то крик.

— Опять, — Лягва встает и недовольно морщится, — не пойду, вот и все! — Он даже топает ногой. Садится, но снова встает. Берет в сарае кружку, черпает в ведре воды.

— Ей нельзя много воды пить, а она пьет и пьет!

— Кто там, Лягва?

— Мать — кто же! Она болеет… Как маленькая — воды и воды, а самой нельзя.

Он уходит в дом. Я заглядываю в кастрюлю. В ней варится картошка. Лягва долго не возвращается. Отправляюсь в дом. Открываю дверь и останавливаюсь. В комнате темно и очень воняет. Там, где стоит кровать, слышится хриплое дыхание и шепот:

— Тебе же нельзя столько пить!

— Еще принеси, Петя.

— Лучше поешь чего-нибудь.

— Воды еще принеси…

— Надежда Николаевна сказала, что тебе нельзя!

— Ох! Ой-ой!.. Она приходила?

— Приходила…

Глаза привыкают к темноте. На кровати лежит сверхъестественно толстая женщина, непохожая на мать Лягвы. Ноги и руки у женщины не прикрыты, и похоже, что они слеплены из глины или в них накачали воздуху. Живот поднимается над одеялом горкой. Среди разбросанных на подушке волос белеет маленькое лицо. Это только кажется, что оно маленькое: едва Лягва отходит от кровати, женщина поднимает голову, и я вижу круглое опухшее лицо с большим отвисшим подбородком.

Лягва дергает меня за руку:

— Пошли скорей.

Во дворе я часто дышу.

— Кто это, Лягва?

— Да мать же! Вначале просто лежала и болела. Потом начала пухнуть. Приходила врачиха Надежда Николаевна. Посмотрела… Ногу резала, выпускала воду из-под кожи. Теперь почти не ходит. Соседке нашей сказала — умрет.

Подойдя к окну, Лягва прислушивается затаив дыхание. За занавеской послышался стон, кряхтение, проскрипела кровать и наступила тишина.

— Все — утихомирилась. Теперь до вечера не шевельнется.

Картошка сварилась. Сливаем воду и садимся у сарая есть. Картошка молодая, и глотаем ее прямо с кожурой.

— Ты ел вчера? — спрашивает Лягва.

— Ел. А ты?

— Я не. Весь день проловил рыбу, ничего не поймал, пришел поздно, а в темноте печку топить нельзя. Вы не привезли из деревни хлеба?

— Нет.

— У нас хлеба нету. Зимой, наверное, помрем… Если бы не мать, я бы принес зерна. Все тут таскали с мельницы.

Лягва рассказал, как за день до прихода немцев неожиданно заговорило радио и женский голос сказал, чтобы жители запасались со складов мельницы хлебом. Срок давался до десяти вечера. В десять часов на складах не должно было быть ни одного человека, склады взорвут. Лягва с матерью тоже пошли за зерном. Он нес мешок, а мать нагребла себе немного. Ей было тяжело. У церкви она оступилась и упала. Лягва еле-еле довел ее до дому, и с тех пор мать не встает.

— Я теперь в доме и не сплю, — сказал Лягва, — страшно. Боюсь ее. Три дня назад она встала ночью с постели, споткнулась и упала на меня. Чуть-чуть не задохнулся… А есть она ничего не ест и только пьет…

Кастрюля опустела.

Лягва достает из кармана клочок бумаги. Из другого несколько сигаретных окурков. Шелушит их и крутит цигарку.

— Куда сходим? — спрашивает он.

— К Козырю.

— Нет, к нему не пойдем. У него мать стала злой-презлой. Козыря никуда не пускает и нас гонит почем зря. Меня два раза прогнала.

— За что?

— Отца их убило, вот она всего и боится теперь.

— Немцев много?

— Не. В городском парке стоит двадцать одна машина. Солдат человек сорок. В доме Водолея живет офицер с денщиком.

Решаем навестить Витьку.

Часть пути проходим огородами, часть улицей.

Около дома Витьки сад и огород. Из-за кустов крыжовника просматриваем двор и шагаем к крыльцу. Витька, Клавдия Ильинична и Зоя сидят за столом и едят винегрет.

Поздоровавшись, садимся на полу у стены и ждем.

Клавдия Ильинична расспрашивает про семью. Говорю, что у мамы рана на руке.

— А твоя мать как? — обращается она к Лягве.

— Лежит. Все лежит и пьет. Я уже и давать не хотел, а она просит.

Витька запихивает в рот подряд несколько ложек винегрета, хватает кусок хлеба и бежит вон из комнаты.

— Витя, далеко не ходи!

В кустах крыжовника мы присели. Витька очень рад моему возвращению.

— Теперь опять нас четверо, — бормочет он, прожевывая винегрет, — что-нибудь придумаем.

Со стороны городского парка доносится