Читать книгу - "Ожидание лета - Владимир Дмитриевич Ляленков"

я задумался: ведь его могло убить! И даже прикидываю в уме, как и где могло бы такое случиться. Представляю, какое бы это было горе. «Но он жив!» — успокаиваю тут же себя, и настроение резко повышается. Такие переходы от грусти к веселью веселят меня. Если вдруг станет скучно, начинаю придумывать всякие опасности, которые могут свалиться на меня, на нашу семью, на город. Опасности, конечно, смертельные. Но до смерти дело не доходит. Каким-то образом опасность уничтожается. Веселье и радость торжествуют. В это время я чаще и чаще думаю, каким хорошим я могу стать в будущем.

Вечером, ложась спать, представляю возвращение отца. На нашу улицу вернулись с фронта несколько человек. Много дней подряд в домах вернувшихся веселились. Играли на гармошках, пели песни. Один из гостей у Камышиных, какой-то бородатый старик, умер за столом, выпив много водки. Мне кажется, вернется отец и у нас произойдет нечто необыкновенное. Соберутся гости. Целую неделю будут петь песни и плясать. Я в школу дня три не покажусь. Никто за это не упрекнет.

Случилось же вовсе не так. Я пришел из школы, толкнул коленом дверь на веранду. Она не открывается. Что такое? Запереть ее можно только с внутренней стороны задвижкой. Значит, мама дома. Зачем она закрылась? Стучу ногой. Мама открывает. Она в сером платье, которое не надевала давным-давно. Волосы растрепаны. Вся она какая-то странная. Сегодня я не грешил в школе. Смело смотрю на нее.

— Что случилось, ма?

— Идем, идем, — говорит она и таинственно оглядывается, старается не улыбаться.

На кровати лежит человек в гимнастерке, в кожаных галифе. С остренькой бородкой на худом, сером лице. Я стою в дверях. Отец открыл глаза, улыбаясь, протягивает руку.

— Ну, иди сюда. Иди, поздороваемся. Вот ты каким стал! Вот и я вернулся. Ждал меня?

Я кивнул.

Мама садится на кровать. И меня прорывает. Я подпрыгиваю, бросаю сумку, лезу на отца верхом. И все мы втроем начинаем спрашивать друг друга.

Мы смеемся. Потом мама ведет нас за руки к столу. Посидев минут двадцать, я не выдерживаю, убегаю к ребятам сообщить замечательную новость.

Шумного веселья не было. Гостей не было, водку не пили, на гармошке не играли. Оказалось, что отец уже оформлен военным штабом на работу. В городе имеются здания, принадлежащие военным. В лесу есть их делянки. Отцу пришлют бойцов. И они должны содержать в порядке дома, заготовлять дрова, сено. Не только для тех, военных, которые в городе, но и для других, живущих где-то далеко, куда дрова и сено надо отправлять по железной дороге, на машинах и лошадях.

Вечером отец ведет себя уже так, будто никогда не расставался с нами. Занял одну комнату для своих дел. К нему пришли военные. Раскладывают на столе папки, бумаги. Считают на счетах и пишут, пишут. Несколько вечеров подряд приходят и пишут. Если я загляну к ним, отец выпроваживает меня вон.

— Иди, Боря, иди, займись своим делом.

Они часто спорят, чуть ли не ругаются.

— Этого я не приму и подписывать не стану! — вдруг закричит отец. — Пусть за этих лошадей отвечает тот, кто списал их без акта.

— Да где ж мы найдем теперь Багрянского? — говорят ему.

— Не мое дело. Он транжирил, пусть отвечает.

Военные приносили водку. Отец не пьет ее. Они выпили все сами. Но то, что отец не пьет, огорчило их.

Один раз я закрывал за ними двери. Военные стояли у крыльца, крутили цигарки.

— Что же будем делать? — сказал один. — Этак Багрянский под трибунал угодит.

— А черт знает, что теперь, — сердито сказал второй, — где выкопали этого Картавина?

— Говорят, он местный, но прислан из штаба. В госпитале лежал. Глухов говорил, что он не притворяется, а на самом деле не пьет.

— Глухов, Глухов! — сердился второй. — Глухову хорошо, он в стороне остался. А Багрянскому теперь хана. Впрочем, надо Арбекова предупредить. Выкрутятся!

И военные ушли. Я запер дверь, передал отцу подслушанный разговор. Он удивленно посмотрел на меня.

— Не суй нос не в свое дело, — строго сказал он и крикнул: — Мать, что это у нас в семье творится?

— Что? — сказала мама, появляясь в дверях. — Ты о чем?

— Когда это Борька у тебя шпионить научился? Образованные! — сказал он презрительно.

Я не ожидал, что рассержу отца. Торопливо объяснил маме, в чем дело. Она вздохнула.

— Ну, ты уж слишком, Митя, — сказала она, — он не специально подслушивал. Ведь верно?

— Да, — кивнул я и поплелся в другую комнату, где Дина сидела за столом, писала в тетради.

Взял книгу и долго смотрел в нее, не читая, обдумывая, почему рассердился отец.

Я его люблю. Но кое в чем он не нравится мне. Например, Леонид Николаевич говорит при Лягве обо всем. И если мы с Витькой заявимся, а он с Марией Игнатьевной обсуждает какие-то московские дела, то поприветствует нас и продолжает разговор. К отцу придут военные, рабочие, он не любит, чтобы я был тут же. «Займись своим делом» — и все. Гостей он никогда не приглашает. Леонид Николаевич наведывался к нам вечером, разговаривал с отцом. И они не подружились.

— A-а московский философ! — сказал маме отец. — Они рассуждать мастера. Мне нужен десятник на шестой участок в лес. Пусть поработает, тогда поговорим.

— Митя, зачем ты так? — сказала мама. — Ты же знаешь, что он инвалид.

— Я ничего не хочу знать, — ответил отец, — он здоров, ничего сейчас не делает. Пусть поработает.

— Ты все тот же, — вздохнула мама.

Со временем замечаю странную черту в характере отца: если он устанет, или заболеет, или не занят работой, тогда он ласковый. Шутит с нами. Рассказывает смешные истории. Про ленивого Афоньку, который не вычищал навоз из конюшен и однажды утром увидел, что голова лошади торчит над крышей.

Опять навалило снегу. Ударили сильные морозы. Отец часто ездит на лесные делянки, в деревни, откуда бойцы возят на станцию бревна и сено. Иногда он пропадает там день, два. Поздно вечером вдруг объявляется. Он в полушубке, в валенках. Поверх полушубка натянут плащ с капюшоном. И плащ, и капюшон, и лицо его — все покрыто густым инеем.

— Дед-мороз приехал, — говорит он басом у порога.

Мы с Диной бежим к нему. Вениками сметаем снег. Отец раздевается, принимается ужинать.

В город возвратилась семья Куприяновых, в квартире которых мы живем. Сам Куприянов худой. Жена его, Клавдия Петровна, низенькая и полная. Постоянно она ругается. Все у нее в чем-то виноваты.

— Тумбочки нет! — восклицает она. — Корыто пропало, комод украли! Не надо