Читать книгу - "Идеальный отец - Alexis Hall"

группе или, скажем, собаке. Но он также давал ясно понять, что разговаривать со мной она по-прежнему не считает стоящим занятием.

– У этого кое-кого есть имя?

Тишина.

– А как же «строить более продуктивные отношения со сверстниками» и все такое?

Еще немного тишины. Потом:

– Пробовала. Не вышло.

Я дал этому осесть и просто ехал дальше, фиксируя взгляд на дороге и одновременно стараясь хоть краем сознания фиксировать Джас – на случай, если она попытается рвануть дверь и выпрыгнуть на ходу. И хотя стратегией это я бы не назвал, и даже маневром – оно как-то сработало.

– Триш, – произнесла она так внезапно, что мне понадобилась секунда, чтобы понять, о ком речь.

– Твоя подруга Триш?

Джас по-прежнему не смотрела на меня, но я мог представить ее презрительный взгляд так же ясно, как если бы она тыкала им мне в лицо.

– Ну, наверное, уже нет. – Мы ехали той же дорогой, что в первый день, когда я ее привез, и снова проезжали мимо «Уютного кафе». – Хочешь картошки?

Тишина.

– Хочешь, чтобы я заказал картошку, которую ты потом возможно съешь с моей тарелки?

Тишина.

Поэтому, за неимением идей получше, я попробовал то, что сработало в прошлый раз. Заказал тарелку картошки и колу для Джас и полный английский завтрак с кофе для себя, и мы сели за крошечный неудобный столик, и я ждал, пока она не решит, что разговаривать со мной все-таки менее ужасно, чем молча на меня смотреть.

К сожалению, этот план держался на том, что у меня больше силы воли, чем у четырнадцатилетней.

– Серьезно, – спросил я. – Что произошло с Триш?

– Она полезла мне в лицо, – сказала Джас, держа это лицо подальше от меня, уставившись в дверной проем, – а я плохо контролирую эмоции, ты же помнишь.

– Я не хочу слышать про твои эмоции, – сказал я. Потом понял, что прозвучало плохо, и поправился: – Я имею в виду, если хочешь поговорить о своих эмоциях, это нормально, но не надо постоянно говорить мне, как плохо ты их контролируешь.

– Мне все это говорят.

Я пожал плечами.

– Это твои эмоции. Тебе нужно, чтобы другие люди тебе о них рассказывали?

– Видимо, да, – совершенно бесстрастно ответила она. – Иначе зачем они это делают? Особенно когда все они на моей стороне и заботятся обо мне.

Я изо всех сил старался не злиться – и получалось хуже, чем обычно. Вообще-то я, как правило, был довольно спокоен с Джас – куда спокойнее, чем того хотел бы Оливер, – но когда она впадала в эту смесь лаконизма и самоуничижения, это нажимало на вполне конкретные кнопки.

– Можешь просто сказать мне, что сделала Триш?

– Дело не в том, что сделала Триш, – изрекла Джас благочестиво. – Я не могу контролировать ее поступки, но могу контролировать свою реакцию на…

– Джас, хватит с осознанностью – я же вижу, что это чушь.

– У тебя это плохо получается.

Я сжал челюсть.

– Джас. Пожалуйста. Скажи. Мне. Что. Она. Сделала.

И тогда, посреди маленького кафе в Хэверинге, Джас ответила:

– Она сказала, что это из-за меня мама пыталась покончить с собой.

И я, проявив себя образцом родительской мудрости, ответил:

– Блядь, надеюсь, ты ей морду набила!

Не моргнув, ровным тоном Джас произнесла:

– Головой об стол.

Ладно, это, пожалуй, уже чуть перебор.

Несколько минут мы снова сидели в тишине – Джас ела мою картошку, хотя у нее была своя. Потом я сказал:

– Слушай. Забудь, что я сказал секунд семьдесят назад, – я однозначно не считаю, что бить кого-то головой об стол – это хорошо.

Джас сложила руки как на молитве.

– Спасибо, мудрейший, что объяснил мне, где добро, а где зло.

– Но и то, – продолжил я, надеясь, что облажался не до конца, – что она сказала – это по-настоящему, по-серьезному было не нормально.

– Это ты проявляешь эмпатию? – В голосе Джас было девяносто девять процентов презрения и один процент… хотя, наверное, тоже презрение, просто другой разновидности. Но я старался смотреть на вещи оптимистично.

– Я говорю, что… ну, я не ты…

– Браво. Надо бы выдать тебе приз.

Я пропустил это мимо ушей. Я был в буквальном смысле взрослым в этой комнате.

– Когда мы были у мамы, и я решил, что ты лезешь к ее вещам – помнишь, как я немного слетел с катушек?

– Немного, – подтвердила Джас.

– Я не должен был. Но слетел, потому что – ну, это моя мама, Джас. Я ни тебя не оправдываю, ни себя – но с восьми лет и до того, как я встретил Оливера, мама была у меня практически всем, что есть.

На долю секунды – крошечную, ничтожную долю – мне показалось, что в глазах у Джас что-то мелькнуло. Нехотя искра понимания. Потом она моргнула – будто смахнула пылинку или ресницу.

– Ты прав, – сказала она. – Ты не я.

Я пожал плечами.

– Не обязательно.

– Все равно. – Она сказала почти торжествующе: – Теперь ты со мной застрял.

Это снова нажимало на кнопки.

– Мы не застряли с тобой.

Джас выдохнула что-то, что можно было при желании назвать смешком.

– Правда. Вы можете сдать меня обратно когда угодно.

– И мы не хотим сдавать тебя обратно.

На ничтожную долю секунды Джас посмотрела на меня с откровенной ненавистью.

– О, вы святые.

Это я решил тактично проигнорировать. Если уж на то пошло, я искренне не считал, что Джас обязана быть мне и Оливеру благодарна за то, что мы – если использовать технически и юридически корректный термин – о ней заботимся.

Но проблема в том, что, если ты не даешь Джас той реакции, которую она ищет, – снова повисает тишина. На этот раз она не прерывалась. Мы доели молча, сели в машину, и я повез нас домой.

По дороге я заглох дважды. Джас и на это ничего не сказала.

– Я все равно считаю, что должен что-то сказать, – повторил Оливер, когда вечером вернулся домой и я ввел его в курс дела.

– Что сказать? – спросил я. – Не хочу говорить «ты мне не доверяешь?», но… ты думаешь, у тебя есть какое-то волшебное слово,