Читать книгу - "Пиарщица Его Высочества - Эдгар Шторм"

бомб народовольцев. Знала, что реформы захлебнутся в крови, что великий государь Александр II примет мученический венец на набережной Екатерининского канала, а ее цесаревичу Александру Александровичу предстоит железной рукой вытаскивать империю из хаоса революционного террора. Прежде это была чужая история, прочитанная в пыльных университетских монографиях. Теперь эта история стала судьбой ее сына. Она не позволит смуте разрушить этот мир.

Роман вошел в детскую неслышно, подошел к жене сзади и мягко привлек ее к себе за плечи. Они стояли молча, глядя на спящего первенца в неверном золотистом свете лампады. За окнами особняка на Сергиевской улице сгущалась синяя петербургская весенняя ночь. Над Невой медленно гасла полоса холодного заката, предвещая скорое наступление поры белых ночей. Роман опустил голову, прижавшись губами к ее виску, и прошептал едва слышно:

- Спасибо тебе за сына, Диана. Теперь этот дом бессмертен.

Она повернулась в кольце его сильных рук, подняла руку и коснулась пальцами шрама на его скуле, отвечая с той спокойной, несокрушимой уверенностью, которая когда-то заставила его поверить в невозможное:

- Наш дом только начинает жить, Роман. И мы научим его побеждать.

------------

Историческая справка. В дворянской и состоятельной купеческой среде Петербурга второй половины XIX века таинство крещения почти всегда совершалось на дому, в парадных залах или гостиных, куда приглашался приходской причт со всей необходимой утварью и привозной купелью. Это делалось ради сбережения новорожденных от сырости и сквозняков нетопленых каменных храмов, а также требовалось правилами придворного этикета, если восприемниками выступали особы Императорской Фамилии. По церковному уставу мать не присутствовала при самом погружении в купель, оставаясь в соседней комнате до завершения обряда, а торжественное воцерковление младенца в приходском храме совершалось по истечении сорока дней после родов.

Глава двадцать четвертая. Первые зарницы.

Октябрь семьдесят третьего года на берега Невы вместо привычных промозглых дождей принёс поздние осенние туманы и серое, почти монохромное в глазах Дианы, ненастье. С Финского залива день за днем ползли низкие серые тучи, скрывая золоченый шпиль Адмиралтейства и укутывая Литейную часть ледяной водяной пылью. Нева потемнела, вздулась у гранитных спусков мутной пеной, срывая просмоленные деревянные сходни у пристаней и грозя столице скорым осенним наводнением. Воздух над городом был пропитан сыростью, удушливым фабричным дымом, приносимым с Выборгской стороны, и едким запахом мокрого каменного угля.

На перекрестках Невского, Владимирского и Литейного проспектов все чаще замирали конные жандармские разъезды. Всадники в длинных темно-синих шинелях сидели в седлах неподвижно, из-под надвинутых фуражек исподлобья разглядывая редких прохожих. В воздухе Петербурга больше не чувствовалось прежней беззаботной легкости пореформенного десятилетия. Та эпоха, когда общество искренне верило, что обновленные судебные уставы, земские управы и освобождение крестьян решат вековые беды державы в единый миг, бесповоротно уходила в прошлое. Страна вползала в новую, смутную полосу своего бытия.

Из Саратовской, Самарской и Воронежской губерний в канцелярии Министерства внутренних дел одна за другой летели тревожные депеши, в которых сообщалось о неслыханном доселе поветрии среди дворянской и разночинной молодежи. Сотни студентов, молодых помещиков, курсисток и гимназистов бросали лекционные залы, срывали с себя форменные тужурки, облачались в серые крестьянские армяки и смазные сапоги, расходились по деревням и волостям с холщовыми сумами, набитыми дешевыми прокламациями. Они шли учить мужика бунту, верили в близкое царство всеобщей правды и отрицали все основы государственного порядка. "Хождение в народ", о котором еще весной безобидно и полушепотом спорили в столичных литературных гостиных, на глазах превращалось в слепую стихийную лавину. Старый сыскной аппарат империи, привыкший ловить лишь явных фальшивомонетчиков или преследовать беглых крепостных, в растерянности бил в набат, не понимая, как бороться с ядом, поразившим детей почтеннейших генералов и тайных советников.

В доме Воронецких на Сергиевской улице с наступлением осенних сумерек царила особенная, настороженная тишина. За прошедшие три года двухэтажный каменный особняк на Литейной прочно утвердился в тайной табели о рангах столицы. Он стал признанной цитаделью, где за массивными дубовыми дверями выковывались важнейшие государственные решения молодой партии, но теперь этой цитадели приходилось держать глухую оборону по всему периметру.

Внизу, в привратницкой возле парадного входа, старый унтер-офицер Севского полка Еремей Савельев лично проверял визитные билеты всех прибывающих экипажей. Бывший солдат суровым взглядом буравил каждого просителя, не спуская глаз с мостовой, где в мокром полумраке все чаще мелькали подозрительные фигуры в потертых пальто, с надвинутыми на лоб картузами и воспаленными глазами недоучившихся студентов. Сын его, истопник Пантелей, каждую ночь обходил с фонарем внутренний двор и глухие службы, проверяя тяжелые засовы на амбарах и спуская с цепей двух свирепых меделянских псов. Защита дома работала безупречно, без единого лишнего слова, как слаженный часовой механизм.

Во втором этаже особняка, в уютной малой библиотеке, горели две лампы под зелеными абажурами. В угловой изразцовой печи гудело ровное березовое пламя, отбрасывая через приоткрытую заслонку теплые янтарные отсветы на персидский ковер и стройные ряды кожаных переплетов в дубовых шкафах. В воздухе стоял тонкий, милый сердцу аромат сухой лаванды, воска и теплого кипяченого молока.

Диана сидела в кресле у огня, держа на коленях полугодовалого Мишеньку. Мальчик, наряженный в батистовую рубашечку со скромным вологодским кружевом по вороту, уже уверенно опирался пухлыми локтями о колени матери. Его круглые темные глаза, с поразительной точностью повторявшие разрез и тяжелый взгляд отца, с живым любопытством следили за пляской огненных языков в печи. Маленькие пальцы ребенка цепко сжимали тяжелую золотую пуговицу на лифе платья Дианы, и он что-то деловито мычал себе под нос, пуская прозрачные пузыри.

Диана склонила голову, осторожно прикоснувшись губами к его шелковистой теплой макушке.

В ее движениях не было прежней холодной отстраненности. Материнство раскрыло в ней ту глубокую, несокрушимую женскую силу, которая спала годами за броней прагматичного расчетливого политтехнолога двадцать первого века. Глядя на сына, она чувствовала, как внутри нее наливается тяжелым свинцом яростная решимость защитницы. Она знала наперед все трагические страницы грядущих десятилетий, как мирный либеральный порыв семидесятых годов захлебнется в крови революционного террора, на мостовых Петербурга начнут рваться самодельные бомбы, как погибнет от рук фанатиков государь Александр Второй и какой тяжкий, крестный груз падет на плечи ее благодетеля Александра Александровича. Раньше эта история была для нее лишь сухим материалом лекций и архивных справок. Теперь в этой холодной стране, среди этих гранитных набережных, рос ее ребенок. Михаил Романович Воронецкий. И она поклялась себе, что никакие вихри безумия не посмеют сломать его будущее и разрушить этот дом.

Дверь библиотеки бесшумно отворилась.

Степанида в свежем белом переднике