Читать книгу - "Кошмар у Врат - Скарлетт Сент-Клэр"

так, будто это должно что-то значить», — сказала она в ночь смерти Эстер. — «Секс может быть просто сексом».

— Может, она не думает, что с тобой это возможно, — сказал Габриэль.

Я скрипнул зубами.

Именно так она и думала, потому что это была правда, но я бы нарушил каждое правило ради нее, если бы она сказала, что хочет большего.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ЛИЛИТ

Доктор Мор обработал и перевязал ожог у меня на запястье.

— Если опухнет или поднимется температура, звони мне, — сказал он. — Выпей что-нибудь безрецептурное от боли.

Когда я вышла из его кабинета, лил сильный дождь, так что по пути домой я сделала пару остановок, чтобы переждать ливень: заскочила в «Сыны Адама» за сырными палочками навынос и в аптеку за обезболивающим.

К тому времени, как я вернулась в квартиру, было около двух. Похороны Эстер уже должны были закончиться. Я старалась не думать о том, что это значит. Я осознала, что ее больше нет, в тот самый миг, когда она умерла в больнице, но теперь, когда ее тело предали земле на кладбище, это казалось окончательным.

Я сняла куртку и кобуру, а затем вернулась на кухню, чтобы разогреть в микроволновке пару сырных палочек. Херувим громко мурлыкала и терлась о мои ноги.

Я дала ей лакомство, пока ждала свою еду. Когда все было готово, я отнесла тарелку в свою комнату и уселась посреди кровати. Я нечасто ела здесь, но сегодня мне так захотелось. Когда я только переехала в Ниневию, это казалось бунтарством.

В детстве мать планировала три приема пищи в день — два из них, когда я была в школе — и все они должны были проходить в нашей общей столовой. Это было единственное правило, которое не разрешалось нарушать даже отцу.

И только приехав в Ниневию, я узнала, что некоторые люди действительно едят в гостиной перед телевизором.

Я откусила первую палочку, и горячий сыр взорвался у меня во рту. Я слишком долго держала их в микроволновке. Умудрившись остудить кусочек достаточно, чтобы прожевать и проглотить, со второй я была осторожнее, хотя вкуса толком не чувствовала, потому что обожгла рот.

Закончив, я отставила тарелку. У меня была пара часов до того, как нужно будет начать собираться на гала-вечер. Я еще даже не решила, что надену, хотя выбора было всего два: одно платье, которое порадует отца, и второе, которое порадует меня. Ни одно из них не порадует мать.

Но я шла туда не ради нее.

Я вздохнула, поднялась на ноги и проложила себе путь сквозь разбросанную одежду к шкафу, откуда достала оба платья. Одно было черным с квадратным вырезом. Второе — красное шелковое платье с глубоким декольте и разрезом до бедра.

— Какое, Херувим? Это, которое кричит, что я иду в морг, или вот это, которое кричит, что я отправлюсь в ад?

Как только я спросила, свет моргнул. Я уставилась на потолочный светильник, а затем на лампу.

— Я не имела в виду ад в буквальном смысле, — пробормотала я.

Я пересекла комнату, едва не споткнувшись о майку, которую недостаточно далеко отпихнула с дороги. Бросила оба платья на кровать, а затем повернулась и посмотрела на свой пол.

Моя комната была прямым отражением того, что происходило в моей жизни. Грязно, хаотично и слегка стыдно. Я решила, что мне, пожалуй, стоит прибраться, раз уж есть время, а в сон клонило не настолько сильно, чтобы лечь вздремнуть.

Я никогда не планировала становиться человеком, который забивает на стирку. Это произошло как-то само собой, по мере того как наша стиралка с сушилкой работали все хуже и хуже. Чтобы не таскаться в прачечную, я взяла за привычку носить все свои вещи — иногда по несколько раз — прежде чем выкроить время на стирку.

Я вытащила переполненную корзину с бельем в коридор. Закинув партию в стиралку, я вернулась в спальню, чтобы собрать с пола остатки одежды. В процессе я нашла туфли на каблуках, которые потеряла пару недель назад, и решила надеть их сегодня.

Они были золотыми, с ремешками, обвивающими икры. Одни из моих любимых, хотя мать бы не одобрила и назвала их уродливыми. Она обожала комментировать мою внешность при каждом удобном случае, даже если я одевалась в точности так, как она хотела.

Я ненавидела то, что спустя столько времени и расстояние я все еще позволяла ее осуждению сеять во мне сомнения. Но именно эта злость, эта обида подпитывали большинство моих решений и были причиной того, почему на гала-вечер я надену то, что нравится мне.

Кажется, Херувим была со мной согласна: закончив уборку, я обнаружила, что она свернулась клубочком на черном платье и уснула.

— Рада, что мы сошлись во мнениях, — сказала я, и тут мой телефон громко завибрировал на тумбочке, где я его оставила.

Отец прислал мне сообщение, которое я расценила как предупреждение:

Отец: Веди себя сегодня прилично и, пожалуйста, оденься подобающе.

Если бы я еще не определилась с нарядом, это сообщение все бы решило.

За эти годы отец давал мне много поблажек, и я была благодарна ему за то, что он позволил мне сбежать в Ниневию, потому что именно это он и сделал. Он позволил мне. Он это знал, и я это знала.

Но не думаю, что он ожидал, будто эта свобода еще больше отдалит меня от того образа, который они мне навязывали. На протяжении этих лет, во время наших встреч раз в две недели, я изо всех сил старалась проявлять к нему уважение. Одевалась по семейным правилам. Избегала разговоров о работе и друзьях. Какое-то время я даже позволяла ему думать, что снова начала читать «Книгу Величия», но с притворством было покончено.

Саира дала мне свободу иного рода. Как бы скептично я ни была настроена, сама вероятность существования других богов разрушила те крохи веры, что у меня оставались от церковных учений. Я цеплялась за нее лишь из страха не верить ни во что.

Какой смысл в жизни без обещания вечного рая?

Но ведь это была величайшая ложь, так ведь?

Жизнь была просто жизнью. Она имела ровно столько смысла, сколько я сама в нее вкладывала.

Я переложила белье из стиралки в сушилку, запустила новую партию и пошла в душ. К тому времени, как я закончила, я была еще более решительно настроена показать родителям, кем я стала. Как бы отчаянно отец ни