Читать книгу - "Тьма времени - Сара Сэмюэлс"

я сделал тебе в Риме. Когда я вижу тебя таким… брат… когда вижу, как наш общий враг превратил тебя в это… во мне словно что-то надломилось, — хрипло произнёс Марселиус. — Прости меня за то, что заставил тебя убить своего лучшего друга, Маркуса, в смертельном поединке. Прости, что обрёк тебя на жизнь в рабстве у Северуса. И прости за то, что похитил Оливию и держал её в плену. Мне искренне стыдно за всё, что я сделал.

Я замерла, не желая нарушать ту исповедь, что звучала внутри типи. Никогда бы не подумала, что однажды услышу от Марселиуса слова сожаления.

— Я столько раз пытался убить тебя. Всю жизнь я воевал против тебя… а ты снова и снова спасал мне жизнь. Спасал меня в тот самый момент, когда я пытался лишить жизни тебя. Я жалкий… жалкий человек. — Его голос дрогнул. — Я возненавидел тебя, когда ты появился в Риме и победил меня на состязаниях. Я хотел всей славы только для себя. Она принадлежала мне! Я не собирался ни с кем делить свой успех. Я хотел быть единственным победителем, а ты всё это у меня отнял. Ты забрал всё, к чему я шёл. Ты стал моим величайшим соперником. Я лишь хотел вернуть то, что, как мне казалось, принадлежало мне. Мне стыдно за свои поступки.

Неужели… Марселиус плачет?

— Ты благородный человек, Роман. Я глубоко тебя уважаю. Я всегда знал, что ты лучше меня. Всё, чего я когда-либо хотел, было тем же, чего хочет любой мужчина: хорошая жена, семья и место, которое можно назвать домом. А в итоге у меня не осталось ничего. Я превратился в человека, одержимого жаждой власти. — Марселиус всхлипнул. — Ты самый добрый и самый сильный человек из всех, кого я встречал. Надеюсь, однажды ты сможешь меня простить и принять как своего брата. Надеюсь, у нас получится всё исправить. Обещаю… я стану лучше.

Я присела у входа в типи.

Стоит ли мне войти сейчас? Или лучше остаться здесь? Что мне делать?

Марселиус больше ничего не сказал. Когда его рыдания наконец стихли, я осторожно приподняла полог типи. Войдя внутрь, я постаралась сделать вид, будто только что пришла и ничего не слышала из его откровений.

Глаза Марселиуса покраснели и опухли, но в его взгляде появилась какая-то непривычная мягкость.

— Ну как? — спросила я, опускаясь рядом с Романом. — Стало легче?

— Не знаю, — хрипло ответил он.

Вдруг Роман сжал руку Марселиуса.

Мы оба ахнули.

— Я прощаю тебя, брат, — произнёс Роман. Его хриплый голос звучал так, словно поднимался из самого дна глубокого колодца. — Для меня честь иметь такого брата. Пока мы живы, мы всегда будем воинами. Плечом к плечу.

Его веки медленно приподнялись, и он посмотрел на Марселиуса, который снова заплакал.

— Я не заслуживаю твоего прощения, — всхлипывая, выдавил Марселиус. — Но… спасибо.

— Каждый заслуживает прощения и возможности начать всё сначала, — едва слышно прошептал Роман.

— Мне нужно побыть одному… прийти в себя, — сказал Марселиус. — Спасибо тебе за доброе сердце, брат. Спасибо, что простил меня.

Роман снова крепко сжал его руку.

— Не за что.

Когда Марселиус вышел, Роман с заметным усилием повернул голову ко мне. Он взял мою руку в свою, и его веки вновь опустились.

Беззвучно плача, я накрыла его ладонь обеими своими.

Не открывая глаз, Роман тихо сказал:

— Я слышал всё, что ты говорила, любимая. Казалось, будто твой голос доносился до меня откуда-то издалека, но я слышал каждое слово.

— О, Роман… — выдохнула я. — Ты вернулся ко мне. Я так боялась, что потеряла тебя.

Он медленно открыл глаза, и я встретилась с его глубоким, пронзительным взглядом.

— Никогда, Оливия. Ты никогда меня не потеряешь. Я уже говорил тебе и повторю снова: я всегда буду возвращаться к тебе, даже если смерть заберёт одного из нас. Но на этот раз… я сумел вырваться из её рук.

Я наклонилась и осторожно коснулась губами его пересохших губ. Я целовала его очень бережно — они были воспалёнными и потрескавшимися. Этот поцелуй стал возвращением домой, долгожданной встречей после разлуки.

Когда я отстранилась, в его голубых глазах сияла такая любовь, что у меня защемило сердце.

— Теперь я снова могу дышать. Ты вернулся ко мне. Я несколько дней не отходила от тебя.

— Ты нашла дневник?

Я покачала головой.

— Мы найдём его вместе, — сказал он, ласково поглаживая большим пальцем мою ладонь.

— Теперь я боюсь Бальтазара ещё сильнее, чем раньше, — призналась я. — Он точно придёт в ярость, когда поймёт, что тебя больше нет. Как тебе вообще удалось сбежать? После твоего появления я видела какого-то мужчину. Он смотрел на меня… но совсем не казался опасным.

Я умолчала лишь о том, что мне показалось, будто я уже знаю этого человека.

— Я сам не меньше твоего удивлён, — сказал Роман, осторожно поворачиваясь на бок.

Я тоже легла рядом, лицом к нему.

— Я метался в лихорадке и почти потерял рассудок, поэтому сначала решил, что он мне привиделся. Бальтазар солгал тебе. Он вовсе не собирался заботиться обо мне и сохранять мне жизнь. Он хотел только мучить меня… а потом убить.

Я вздрогнула.

— Конечно. Я и сама это понимала, но мне пришлось рискнуть. Ты должен это знать. Я бы никогда не оставила тебя на милость Бальтазара, если бы знала, что он будет тебя пытать.

По моим щекам снова покатились слёзы.

Роман провёл ладонью по моим волосам, убирая их с лица.

— У тебя не было выбора. Мы оба это понимали. Либо остаться и позволить ему убить нас обоих или подчинить своей воле, либо рискнуть и поверить ему. Я ни в чём тебя не виню. Я поступил бы точно так же. Я бы ненавидел каждую секунду нашей разлуки, но всё равно отпустил бы тебя.

— Боже… как же я по тебе скучала. Я больше не чувствовала тебя в своём сердце. Я боялась, что он убил тебя.

Я прижала руку Романа к своей щеке.

— Тише, любимая. Я здесь. И Бальтазар больше не сможет нас найти. Он оставил кинжал на полу моей камеры. Мужчина, который спас меня, забрал его с собой. — На его губах появилась самая тёплая улыбка. Он опустил ладонь мне на живот и ласково погладил его. — Значит, у нас будет ребёнок, Оливия. Я так счастлив. Я сделаю всё, чтобы защитить нашего малыша. Это бесценный дар. Мы его убережём. Это наш долг.

Когда он говорил, его глаза сияли.

Переполненная чувствами, я поцеловала его ладонь.

— И мы должны