Читать книгу - "Александр Македонский и Таис. Верность прекрасной гетеры - Ольга Эрлер"

— Нехорошо привязываться. Это лишает свободы, держит, рвет сердце, а надо всегда оставаться свободным.

— Да, все свое ношу с собой, — как в полусне пробормотала Таис.

— Посмотри, детка, на этот прозрачный воздух, на этот волнующийся ковыль и возрадуйся жизни.

Итак, все было решено. Александр отдал приказ через пару дней сниматься с места. И только Таис это естественное решение казалось неожиданностью, громом среди ясного неба. Ища виноватого, она возненавидела Персеполь, шикарный город-дворец. Он с самого начала казался Таис театральной декорацией, и не только потому, что был выстроен на платформе, как на подмостках. Все в нем выглядело ненастоящим, иллюзорным, все. Такой же иллюзией оказалась и ее попытка свить семейное гнездышко, сделать из льва-Александра домашнего кота. Смешно и глупо, но как грустно!

Таис долго собиралась на последний пир, тщетно пыталась успокоить нервы. Долго меняла платья, швыряла их одно за другим на свое — их с Александром — ложе. Уже заходила Геро, уже Птолемей дважды присылал поторопить. Наконец, надела старинное, еще афинское платье, давно вышедшее из моды. Хотя, какое это имеет значение здесь, в Азии, за тысячи стадий от аттической моды… Белое, длинное, все в величественных складках, как у жриц. Долго сидела перед зеркалом, смотрела в свои застывшие, немигающие глаза. «Душа моя, что с тобой? Что теперь?» Заколола волосы высоко, перехватив тремя обручами, распустив по плечам и спине подобно черному траурному покрывалу. Глаза блестели то ли от внутреннего огня, то ли от сдерживаемых слез.

Она медленно шла через цветущий сад к дворцу, из которого доносились музыка и гомон пирующих людей. Красивое, обложенное цветными изразцами, украшенное барельефами и скульптурами здание «кричало» роскошью и чужеродством. По стенам тянулись вереницы львов, загрызающих антилоп, ряды воинов в длинных одеждах и высоких шапках; изображения венчал символ Ахура-Мазды — солнечный диск с орлиными крыльями. В темноте ночи, в мерцающем свете факелов этот чужой мир казался особенно враждебным и отталкивающим. Встречные люди узнавали Таис, приветствовали, а она молча проходила мимо, порождая удивленные взгляды.

Птолемей давно ждал и, завидя ее в дверях, поспешил навстречу: «Первый раз вижу, чтобы ты опаздывала». Она не увидела, а всей кожей почувствовала, что изрядно выпившие люди радостно возбуждены, но не выпитым, нет. Они возбуждены продолжением похода. Они рады идти за Александром, за своим обожаемым вождем и царем, в глубь Персии, захватывать новые земли, добывать богатство и славу. Странно, хотя Таис обожала Александра никак не меньше других, она не разделяла их радостного настроя. Она залпом выпила неразбавленное вино.

— Первый раз вижу, чтобы ты пила… — воскликнул Птолемей.

Александр, в венке, обернутый химатионом, возлежал с неизменной Барсиной. Афина! Почему?! Разговаривал с персом Тиридатесом, казначеем персепольской сокровищницы, с правителем Пасаргад Гобаресом. Стоят, наклонившись к нему, льстят, наверное, безбожно, на то они и персы. Александр принадлежит всем, даже персам, но только не ей. Как глупо было думать иначе, обманывать себя. Иллюзия семейного счастья расстаяла, как облако. Семейная жизнь… Игра, вранье, обман чувств, как все в этом иллюзорном, театральном городе. Вот совсем рядом, в соседнем дворце жила она, и Александр приходил к ней четыре прекрасных месяца, чтобы играть в семейную жизнь, в тайную увлекательную игру, он же такой игрок. Но всему приходит конец! Она осушила еще бокал, проглотив слезы с вином. Птолемей и Леонид, не сговариваясь, переглянулись.

— Я хочу сказать… — Таис как будто со стороны услышала свой голос.

Шум стих неожиданно быстро. Александр удивленно глянул в ее сторону, а все обернулись к Александру — что он скажет. Царь быстро надел обычную маску и проговорил покровительственно-ласковым тоном, каким он обычно говорил с ней: «Конечно, прекрасная афинянка».

— Да, я — афинянка и из Афин вместе с вами, за тобой, божественный Александр, я прошла многие страны, испытала много лишений за эти трудные и счастливые годы. И вот я в Персии, я — афинянка. Вы все знаете знаменитые слова Аристида: «Пока солнце движется по своему пути, афиняне не перестанут сражаться с персами, мстя за оскверненные святыни, за нашу разоренную страну». И вот мы в Персиде, в самом сердце ее, во дворце Ахеменидов, в этих надменных чертогах празднуем победу над ними. Здесь я чувствую себя вознагражденной за все лишения. Но еще более удовлетворенной я буду чувствовать себя, если подожгу тронный зал Ксеркса и этим отомщу за сожженные им родные Афины. И пусть скажут люди, что женщины, сопровождающие непобедимого Александра, сумели лучше отомстить персам за унижение Эллады, чем его доблестные полководцы и воины-мужи.

Народ одобрительно закричал. Александр же удивился ее словам, ибо в ура-патриотизме она никогда не была замечена, потом его осенило… Он обернулся к Гефестиону и растерянно пробормотал: «Это же не то, что она думает». Потом приблизился к ней, всмотрелся в лихорадочно горящие глаза и дальше них, в потайные уголки души.

— Александр сам не раз говорил, что он царь прежде всего, а не завоеватель. Зачем разрушать то, что теперь принадлежит ему? — недовольно возразил Парменион.

Александр метнул на него взгляд, но не гневный, а ироничный, мол, да, я говорил так, когда надо было говорить. Люди стали кричать, что надо проучить персов и показать, что их империи пришел конец, а новый правитель — божественный Александр, создаст новую империю с новыми столицами и дворцами.

— Что ты хочешь? — Александр наклонился к Таис и даже встряхнул ее за плечи.

— Я хочу сжечь это все! — ответила Таис.

— Хорошо… Да свершится возмездие! — и Александр, блеснув глазами, как когда-то в Гордионе, медленно, с улыбкой обвел глазами присутствующих и подал Таис факел.

Что тут началось: все стали кричать в исступлении, прославлять своего царя и его счастливый жребий, а заодно и свой — возможность и счастье следовать за ним и исполнять его волю.

Запылали занавеси и драпировки, скатерти и ложа, деревянная мебель и кедровые перекрытия. Огонь плясал весело и опьянял, возбуждал сильнее, чем вино. Языки пламени метались, возносились ввысь, гудя, подобно военным трубам. Колдовское зрелище дикого танца огня, его завораживающий вой и треск вызывали восторг и ужас. Когда стало жарко, все вышли на улицу, в прохладу и благоухание сада, которые еще больше подчеркивали жуткую красоту зловещего вихря, взметавшего свои искры высоко в черное небо. Огонь, подарок Прометея людям, сделавший их равными богам, огонь отражался в глазах присутствующих, в многочисленных и очень разных глазах, высвечивая мысли и чувства, вызванные этим зрелищем.

— Был дворец Кира — нет дворца Кира! Ха-ха-ха! — стояло в карих глазах Клита.

— Так и жизнь пройдет, сгорит, как в мгновение, — стояло в черных глазах Леонида.

— Ну уж отомстили персам их монетой, теперь уж скоро домой, — стояло в глазах старого Пармениона.

Таис же закрыла в изнеможении глаза, тяжело вздохнув: «Погребальный костер обманувшей мечте…»