Читать книгу - "Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев"

— Подписей нет. Есть только жалобы.

— Жалобы без подписей это слухи, старейшина. Не ревизия.

Второй верховой, тот, что держал свиток, откашлялся. Это был человек Дарины Сокол, я узнала его по шраму на подбородке.

— По уставу вольницы жалоба без подписи заявителя считается слухом и к ревизии не принимается.

Брон покраснел.

— Здесь не вольница. Здесь граничная земля, она под стаей.

— Она под лицензией. Лицензия выдана вольницей, подтверждена четырьмя подписями и одной печатью, не отозвана. Спор о граничной земле идет в вольном суде, а не в совете стаи. Я подала заявление.

Он положил ладонь на мой свиток.

— Пока заявление не рассмотрено, ты гостья. Гостья платит за постой и уходит, когда скажут.

Глеб за моей спиной сделал полшага. Я подняла руку, не оборачиваясь. Он замер.

Я сняла с пальца кольцо травницы, положила рядом с его ладонью. На кольце была моя печать, знак вольницы, и под ней мелким шрифтом имя мастера, который меня учил. Не стая, не совет, не Брон. Вольница.

— Гостья с ремеслом платит за постой серебром или работой. Я плачу работой. Сегодня после полудня у меня прием. Первая пациентка придет через час. Если совет хочет мне помешать, пусть пришлет третьего верхового и отзовет мою лицензию через вольный суд. Пока этого нет, я на своей земле по своему ремеслу.

Брон посмотрел на мою печать, на мои руки, на шрам на запястье, где была вязь. У него на лице прошло то выражение, которое бывает у людей, когда они понимают, что их обставили не хитростью, а порядком.

— У тебя нет пятой подписи. Лицензия не подтверждена.

— Подпись будет сегодня к вечеру. У меня сидит женщина из деревни Глухово, которую я приняла ночью. Утром она даст подпись. Спроси Олексиху, она принесет тебе бумагу.

Он не стал спрашивать. Он встал, собрал свиток и вышел. У ворот он остановился и обернулся ко мне через плечо.

— Ты не травница, Рейн. Ты бунтовщица. И бунтовщицы долго не живут.

— Долго не живут те, кто подделывает метки. Спроси прежнего реестрового писаря. Он все еще под стражей вольницы.

Брон уехал.

Я постояла у ворот, пока стук копыт не растворился в лесу, потом вернулась в горницу. Глеб стоял у стола, где лежала моя тетрадь, и смотрел на кольцо травницы, которое я там оставила. Я взяла кольцо, надела на палец. Оно село как родное.

— Чай будешь?

Он смотрел на мои руки, на шрам, на кольцо.

— Буду.

Чайник я поставила сама, без спроса. Глеб сел на лавку у стены, а я достала с полки сушеную мяту, бросила щепотку в глиняный горшок, плеснула кипятку. Пар поднялся, обдал мне лицо, и я впервые за утро выдохнула.

— Ты слышал, что он сказал про бунтовщицу.

— Слышал.

— И про то, что подделывают метки.

— Слышал.

Я разлила чай в две чашки, поставила одну перед ним на край стола, другую взяла себе. Глеб посмотрел на чашку, потом на меня. У него было лицо человека, который проснулся в чужом доме и еще не понял, где теперь его место.

— Я не буду просить прощения за Брона. Я не знал, что он давит хлебом. Но я знал, что он давит. Знал и молчал, потому что было удобно. Это мое, не Брона.

Я села напротив, обхватила чашку обеими ладонями. Шрам на запястье побелел, как тонкая нитка под кожей.

— Удобство это тоже долг, Глеб. Я его записываю.

Он опустил глаза. Я пила чай и смотрела, как он сидит. Впервые за шесть лет мне не хотелось его жалеть, и впервые не хотелось ударить. Хотелось, чтобы он допил чай и пошел колоть дрова, потому что дрова мне нужны к вечеру, а у меня вторая пациентка через час.

В дверь постучали. Три ровных удара, как у Олексихи, только мягче. Я встала, пошла в сени, откинула щеколду. На пороге стояла молодая женщина в сером платке, с перевязанной рукой, за спиной мальчик лет шести. Женщина была бледная, под глазами тени, но шла ровно, не шатаясь.

— Травница Рейн? Меня зовут Ульяна из Глухова. Мне сказали, ты принимаешь без записи.

Я посторонилась, впустила ее в горницу. Глеб встал, отодвинулся к стене.

Ульяна села на лавку, размотала повязку. Под ней был рваный шрам от когтей, старый, месяца три, загноившийся на сгибе. Мальчик сел рядом, ухватил мать за здоровое запястье и не отпускал.

— Кто это сделал?

— Муж. Вернулся с охоты пьяный. Я ушла к матери в Глухово, он меня нашел через два дня. Сказал, что я его имущество. Мать умерла в этом году, идти некуда. Олексиха сказала, ты возьмешь.

Я молча резала марлю. Глеб у стены каменел, я видела это боковым зрением. Он знал таких мужей. Он был таким мужем. Не когтями, так словом, не словом, так молчанием.

— Ульяна, мне нужна от тебя подпись. Не за лечение. За то, что я тебя приняла. По уставу о праве лекаря на граничной земле. Подпись простая, имя и деревня, я впишу в реестр лицензии.

Она посмотрела на меня, потом на сына.

— Я грамотная. Дай бумагу.

Я дала ей лист и чернильницу. Она писала медленно, крупными буквами, мальчик диктовал ей по складам. Подпись вышла кривая, но с именем и с Глуховом. Пятая подпись.

Я взяла лист, положила сушиться у печи. Ульяна смотрела на меня, и в глазах у нее было то, что бывает у людей, которые первый раз за долгое время поверили, что их не выгонят.

— Ты останешься у меня. В сенях, на лавке. Мальчик тоже. Лечение две недели, потом поговорим о работе. Мне нужен человек, который умеет доить козу и не боится крови.

Ульяна кивнула. Мальчик прижался к ее боку и впервые за утро улыбнулся, одним углом рта.

Я обернулась к Глебу. Он стоял у стены и смотрел на Ульяну так, будто впервые увидел лицо своей стаи. Не волчье, не охотничье. Человеческое.

— Глеб. Вторая пациентка через час. Мне нужны дрова, вода и чистая марля. Дрова у крыльца, вода из колодца, марля в сундуке на верхней полке. Сделаешь?

Он кивнул. Встал, пошел к двери. На пороге остановился.

— Лада. Подпись Ульяны. Я могу поставить рядом свою печать. Как свидетель. Чтобы совет не смог сказать, что подпись куплена.

Я посмотрела на него. У него была спина человека, который впервые в жизни предложил правильную вещь в правильный момент.

— Поставь. После дров.

Он вышел. Я слышала, как он спустился с крыльца, как звякнула цепь колодца, как топор