Читать книгу - "Приват для Крутого - Екатерина Ромеро"

пахнет вишней. Все такой же пьяной, и у меня просто встает. Дурной запах, я тоже его обожал. Ликер крепкий вишневый, в груди просто все горит, пылает.

Сжимаю зубы и перематываю ее плечо сухим бинтом. Зачем? Не знаю. Чтоб не загнулась до утра, мне нужна информация.

Сучка шипит, трясется, но глаз не открывает. Вцепилась одной рукой в одеяло и дышит через раз.

– Смотри на меня.

Ловлю ее мордашку продажную, ведьма глаза распахивает. Фиолетовые сейчас, ближе к черному. Когда ей больно, у нее всегда такие? Или это тоже одна из уловок для лоха?

– Сейчас ты ложишься спать, и до утра я тебя не вижу. Усекла?

Кивает коротко – еще бы, актриса недоделанная.

Заставляю себя отойти от нее и выключаю свет. Ухожу в кабинет, потому что даже дышать рядом с этой тварью одним воздухом мне теперь больно.

Сажусь за стол, откидываюсь на кресле, достаю из кармана золотую цепочку с птицей.

Это ее. Я сорвал тогда в кабаке и с тех пор ношу всегда в кармане.

Я бы ей сердце своё подарил, если бы попросила. Фари семью завел, ребенка, а я снова на те же грабли, только теперь в разы больнее.

Тогда я молод был, хотел жену и чтобы все наладилось, а теперь это был просто мой выбор. Думал, не такая, не предаст, не испорчена еще деньгами. Фари был прав.

Я ошибся в бабе снова, только теперь это не просто разбитое сердце. Это гребаный на хрен пиздец.

Все развалилось. И Прайд, и бизнес, и мои друзья. Все посыпалось, Воробей      пошла по головам, наплевав на все. Я поступлю точно так же.

Глава 11

Я была убеждена, что Савелий меня изнасилует снова. Он со мной не играл и не пугал – все его действия говорили об адском желании сделать мне больно.

Его прикосновения были сродни ожогам, но сопротивляться я не могла. Он намертво просто придавил меня коленом, навалился на меня, вжал в матрас, обездвижил.

Я думала, Крутой что-то вырежет на мне. Ну… “сука” там или “крыса”, а может, “ненавижу” напишет на лбу лезвием. Ведь для этого взял нож, но Савелий разрезал им мою сорочку и повязку.

Я едва дышала, когда он прикасался ко мне. Грубо, вообще не так, как раньше. Внутри все горело, но я понимала, что стоит мне только дернуться, Крутой применит нож. Я видела в нем эту угрозу, а еще я боялась, что он снова… снова это сделает со мной.

У меня дрожали руки, страх сковывал все тело, делая меня безвольной марионеткой в лапах у льва.

Когда Савелий зафиксировал мое плечо новыми бинтами, то приказал спать и просто вышел.

Я к этому моменту уже была в таком состоянии, что даже плакать не могла. Даже если бы он резал меня тут, не смогла бы противиться.

Не знаю, что это. Какое-то оцепенение, когда твое тело не понимает, что происходит, а разум мечется в агонии, точно загнанный зверь. И еще я не могу говорить. Как заклинило. Хотела кричать, но получалось лишь сдавленное хрипение.

Когда я остаюсь в этой большой комнате одна, сил больше ни на что не остается. Все, что могу, – упасть на подушку и отключиться до самого утра в слабой надежде, что это самое утро для меня наступит.

Когда я просыпаюсь, на улице уже светло. Осторожно поднимаюсь на кровати и прислушиваюсь к звукам. В доме тихо, зато во дворе басят мужские голоса.

Выглядываю в окно. Савелий стоит на крыльце и разговаривает с несколькими мужчинами. Некоторых из них я узнаю. Это охранники, помощники, а попросту – шестерки, которые были тогда в бильярдной и видели мое наказание.

Понимание приходит быстро. Крутой организовывает для меня клетку. Он поставил охрану во дворе, так что о свободе я теперь могу только мечтать.

Я стараюсь разобрать, о чем они там говорят, но с улицы почти ничего не слышно. Вижу только, что Савелий зол, и это еще мягко сказано. Что еще произошло, я не знаю. Он жадно затягивается сигаретой, а после резко поднимает глаза прямо на мое окно, и мы встречаемся взглядами.

Мое тело тут же деревенеет, я отхожу назад, попутно замечая, что Крутой выбросил сигарету и направился в дом.

Он поставил своих цепных псов, и получается, я теперь под стражей? Точно пленница, его предательница, крыса. Да просто нелюбимая.

***

Хлопает дверь, Крутой вошел в дом, а я пошевелиться не могу. Надо бы найти что-то, чтобы защититься, хотя и понимаю, как глупо это звучит. Савелий силен, я уже знаю насколько, и что хуже – у меня нет выхода.

Собственно, как и своей одежды. На мне все та же футболка Крутого, которая достает мне до средины бедра. Все. Даже трусов своих нет, как ни ужасно это осознавать. Казалось, еще недавно у меня были золотые подарки, свои заработанные деньги, любовь и уважение влиятельного мужчины, подаренная им квартира и место в его семье, а сегодня у меня нет ничего, кроме бинтов на теле, и то не своих.

Очень резко милость сменилась на ненависть. Родные сестры они, подруги, и я не знаю, как вести себя, чтобы не стало хуже, хотя куда уже хуже – я и сама не понимаю.

– Спускайся вниз. На кухню.

Он входит без стука, хотя это же и так его дом.

Раньше Савелий всегда целовал меня при встрече, обнимал и даже не стыдился никого, а теперь ничего нет. Короткие приказы, как к заключенной обращается.

Холодный, точно айсберг. Мой айсберг, об который я расшиблась до крови.

***

Я не сомкнул глаз сегодня, впрочем, как и все эти дни, которые слиплись в одно сплошное дно.

Наше дно, в котором надежды рухнули, финансы сгорели, а бизнес теперь хромает на обе ноги, но хуже другое – предательство той, которой верил. Это как добровольно ввести себе инъекцию яда и, сука, не вводить противоядие.

Это больно, я даже описать не могу каково, насколько, когда вот так, как она! Втерлась в доверие и все на хрен просто разнесла.

Моника психовала по телефону, но у меня нет времени на ее истерики. Пусть сидят за бугром, им с малым там безопаснее, да и мне спокойнее. Допустить еще и то, чтобы семья Фари пострадала, я просто не имею права, так что они уже свалили, и хотя бы это хорошо.

Наемника вывели, в больнице все зачистили, замазали дыры.