Читать книгу - "Жена офицера. Я тебя верну - Ира Орлова"

Я тогда по привычке взвилась, конечно. Про самостоятельность, про то, что не хочу сидеть у него на шее, про то, что мне нужно свое. Но где-то на середине собственной речи вдруг поняла, что больше не хочу воевать там, где можно не воевать.

И приняла это.

Сначала с настороженностью. Потом... с удовольствием, если честно.

Мне понравился этот наш быт.

Понравилось просыпаться раньше Лёвы и тихо спускаться вниз. Понравилось варить кашу не на бегу, а спокойно, слушая, как в душе шумит вода и Гордей собирается на работу. Понравилось, что вечером мы все трое ужинаем за одним столом, и никто не спешит. Понравилось, что я могу выбирать сыну одежду не по принципу «что дешевле и теплее», а просто потому, что вот этот свитер ему очень идет.

И вместе с этим во мне всё сильнее росло другое.

Непонимание.

Тревога.

Злость.

Потому что с момента моего возвращения из больницы Гордей ни разу не попытался перевести наши отношения в другую плоскость. Ни разу.

Он был рядом. Всегда. Надёжно. До раздражения правильно.

Он окружил меня заботой, которая со временем стала казаться мне удушающей.

Цветы в вазах не переводились. Совместные вылазки в кафе с Лёвой были как по расписанию. Вечерние киносеансы, когда ребенок уже десятый сон видит, а мы сидим на диване, разделенные невидимой, но бетонной стеной целомудрия. И вот это его поспешное, почти испуганное отстранение, когда я, забывшись, запускала пальцы в его жесткие волосы… Это выводило меня окончательно.

В голову лезли самые паршивые мысли, которые только могут отравить жизнь женщине. Я начала всерьез опасаться, что мой диагноз, мои шрамы и эта больничная бледность навсегда вытеснили из его сознания образ любовницы, заменив его образом вечного пациента. Что он меня безмерно ценит и бережет, но больше не хочет.

А я… я соскучилась по нему до безумия. Я не хотела быть иконой или музейным экспонатом с табличкой «руками не трогать». Я хотела быть его женщиной и мне было мало его вежливых взглядов и совместных просмотров исторических драм.

Сегодня я поняла: лимит моего долготерпения исчерпан.

Если и это не сработает, то уйду, честное слово.

Ну, не совсем уйду, конечно. Куда я денусь с сыном и любовью в груди. Но хотя бы хлопну дверью так, чтобы ему стало стыдно. Или очень громко обижусь. Или расплачусь красиво. Пока не решила.

Ловлю свое отражение в зеркале, и наношу каплю парфюма в ямочку между ключиц, отчаянная попытка пробудить в нем те воспоминания, которые, как мне кажется, он старательно заталкивает поглубже.

Господи, до чего я докатилась... Соблазняю собственного мужчину, как начинающая интриганка. Смешно и унизительно одновременно.

Из ванной я выхожу бесшумно. В гостиной тихо. Гордей сидит с ноутбуком, и голубоватый свет экрана делает его лицо жестким, почти чужим. Расстегнутый ворот рубашки, закатанные рукава, открывающие сильные предплечья. Всё в нем транслирует эту спокойную мужскую силу, которая сейчас меня просто бесит. Он бросает на меня короткий, дежурный взгляд и тут же утыкается обратно в свои таблицы.

Свинья!

Сокрушённо выдыхаю.

Вот как это называется? Издевательство? Высший пилотаж мужского игнора? Или он правда ослеп?

Я подхожу и сажусь на диван. Демонстративно нарушая все границы его личного пространства и скрещиваю руки на груди.

Гордей чувствует смену атмосферы мгновенно. Воздух в комнате словно наэлектризовывается. Он закрывает крышку ноутбука, откладывает его в сторону и смотрит на меня настороженно, как сапер на мину, которая начала тикать.

– Что случилось? – спрашивает он своим невозмутимым басом.

– Мне это надоело, Гордей, — говорю без предисловий.

Брови у него чуть сходятся к переносице, создавая ту самую опасную складку, которую я привыкла трактовать как сигнал к отступлению, но сегодня мне плевать на сигналы.

– Что именно, Варя? – тон ровный, но я вижу, как напряглись жилы на его шее.

– Всё.

Я неопределенный, почти отчаянный жест рукой, обводя пространство между нами, эту невидимую полосу отчуждения, заполненную вежливой заботой и диетическими ужинами.

– Вот это. Весь этот сценарий «образцово-показательного выздоровления».

– Очень содержательно, – сухо роняет.

– А я сейчас не за содержательностью пришла, Гордей! – голос срывается на колючий фальцет, и я чувствую, как внутри закипает горькая, накопленная по каплям обида. – Я вообще перестала понимать, кто я в этом доме. Точнее, понимаю. Я — объект для реабилитации. И меня это уже достало до печенок!

– Варя, послушай...

– Нет, это ты послушай! – вскидываю ладонь, пресекая его попытку перехватить инициативу. – Я смертельно устала от твоих взглядов украдкой, в которых я читаю только медицинские показатели. Устала от цветов, которые ты приносишь как взятку своей совести. От того, что ты гладишь мои волосы так осторожно, будто я сделана из тончайшего фарфора и могу рассыпаться в пыль от лишнего децибела. А потом… потом ты шарахаешься от меня, стоит мне коснуться тебя чуть дольше положенного. Словно я чумная!

Он весь подбирается, челюсть каменеет так, что, кажется, зубы сейчас треснут. В глазах вспыхивает тот темный огонь, который он так тщательно гасил всё это время.

– Ты ни черта не понимаешь, – выговаривает он сквозь зубы.

– Так объясни мне! – повышаю голос, и слезы уже подступают к глазам, злые и горячие. – Потому что в моей голове уже выстроился целый хит-парад версий. Может, ты меня просто больше не хочешь? Может, тебе рядом со мной осталась только эта удушливая ответственность и жалость? Скажи честно: я для тебя еще женщина или просто…

– Варя, хватит.

Голос у него низкий, вибрирующий от раздражения.

– Нет, не замолчу! – шиплю я, подаваясь вперед. – Я живая, слышишь? Из плоти и крови! Я не хрустальная ваза, Гордей. Я не развалюсь от того, что ты посмотришь на меня как на женщину, а не как на выписку из медкарты. Я не умру, если ты… если ты…

Слова вдруг комом встают в горле. Одно дело репетировать яростный монолог в ванной, и совсем другое сидеть здесь, в полумраке гостиной и почти вслух умолять мужчину, чтобы он вспомнил, что я всё еще желанна. В этот момент мне хочется провалиться сквозь землю от этой обнаженной, кричащей беззащитности.

Он смотрит на меня долго. Невыносимо долго. И взгляд этот становится таким тяжелым, что я буквально физически чувствую его на себе.

– Если ты сейчас не остановишься, – произносит он почти шепотом, – я за себя не отвечаю.

И