Читать книгу - "Кошка души моей - Полина Поплавская"

– Запись начинается! Меня послали за вами, мэм!

Пат судорожно рванула руку из-под свитера и побежала в «четверку» – студии телецентра именовались по своим номерам: «тройка», «четверка»… На какое-то время девушка забыла и про Мэта, и про малыша, и даже про возможную свадьбу.

* * *

Перед отъездом Мэтью пришла в голову идея устроить отвальную.

– Но только без твоих студийных. – Пат знала, что приятели Мэта, в основном музыканты и художники, недолюбливали публику с телевидения, считая сотрудников студии в некотором роде чиновниками и чуть ли не агентами ФБР. – Много французского белого, травы, разумеется, сколько душе угодно, а ты оденешься, как я захочу.

Пат согласилась безоговорочно. В присутствии Мэта она всегда жила какой-то другой, словно потусторонней жизнью и чувствовала себя лишь отраженным тихим сиянием его света или, вернее, его черноты.

Утром перед вечеринкой Пат проснулась от тяжелого неотрывного взгляда черных глаз – Мэт стоял над кроватью, опершись руками на подушку и закрывая волосами весь неяркий свет позднего ноябрьского утра.

– Вот. Это мой каприз, если хочешь. – И он подал ей что-то нежное, фиалковое, вздыхающее и опадающее в его руках. Что-то оказалось странным одеянием из почти прозрачного шелка со множеством драпировок, скрывающих и обнажающих тело одновременно.

– Но как же…

– Молчи. Встань вон туда, к окну, чтобы свет шел через тебя, от тебя. Как… Как от Пресвятой Девы. И от Младенца во чреве.

Пат было бы куда удобней встретить гостей в своих неизменных «ливайсах», но желания Мэта с самой первой встречи стали для нее законом. Правда, и касались они лишь их двоих – он никогда не вмешивался в ее работу, общение со знакомыми и внутреннюю интеллектуальную жизнь. Все это, похоже, его не интересовало.

Днем Пат сильно тошнило, но, превозмогая слабость, она готовила бесконечные бутерброды, расставляла напитки и разбрасывала по всему дому кожаные подушки, чтобы гости могли улечься, где им заблагорассудится. Мэт колдовал над травкой.

К восьми вечера лицо ее, с голубыми тенями под глазами, приобрело действительно какой-то неземной вид. Ей хотелось только упасть и прижаться к чему-нибудь холодному. Но Мэтью, соорудив из одеял некое подобие трона, заставил Пат сесть туда по-турецки, наподобие восточного божка.

– Что бы ни происходило – сиди, молчи и не двигайся. – Он тщательно уложил складки фиолетового одеяния, несколько вызывающе подчеркнув грудь. – Представь себе, что это… ну, хотя бы наша свадьба.

Пат вздрогнула. Она еще так и не отважилась заговорить с Мэтом о свадьбе. Неужели он решил сам? Девушку даже отпустила не прекращавшаяся весь день дурнота.

– Милый… – Она потянулась губами к руке, раскладывающей по плечам ее тонкие каштановые волосы. Но рука продолжала бестрепетно делать свое.

Внизу залился старинный французский колокольчик, найденный Пат в одной из антикварных лавок Ньюарка и подаренный Мэту в тот день, когда они сняли этот нелепый дом.

В холл ввалился Юджин Фэйсфул с очередной подружкой, которых он менял, как и полагается свободному художнику, не реже чем раз в три месяца. Юджин, носатый, с острыми, торчащими, как у фавна, ушами, был на голову ниже своей девицы в белых сапогах на двенадцатисантиметровой платформе. Девица извивалась и хихикала.

Мэт, широко расставив свои длинные ноги в джинсах чертовой кожи, стоял у основания лестницы, улыбался и курил.

– А где Патти?

– Какого фига ей спускаться ради всяких непризнанных гениев? Давайте наверх. Тут сейчас и без вас будет столпотворение.

Действительно, через минуту холл наполнился разноголосыми выкриками, мельканием начинавших входить в моду длинных цветастых юбок, звяканьем гитар и крепким запахом спиртного.

– О, старина, какой вигвам!

– Да не лезь ты под юбку хоть сейчас, крэйзи!

– Касс, отдай же Мэту подарок, будет обольщать бельгийских девок!

На голову хозяина посыпался дождь из разноцветных пачек с презервативами. Гвалт стоял невообразимый. Компания Мэтью, состоявшая в основном из богатых студентов художественных колледжей и начинающих музыкантов, в выражении эмоций не стеснялась.

До зала второго этажа добралась лишь половина гостей, другая половина разбрелась по дому, одновременно бренча на гитарах, жуя бутерброды, поглощая вино, как воду, и пытаясь притиснуть подвернувшихся девчонок. Поплыл тяжелый запах марихуаны.

Пат наблюдала весь этот хоровод словно из-за стеклянной стены. Глаза ее искали только Мэта, который с веселой, но отстраненной улыбкой переходил от одной группки к другой, с кем-то просто выпивая бокал вина, с кем-то вступая в разговоры и споры. На Пат он не глядел, как, впрочем, и остальные гости, за исключением какого-то похожего на немца, коротко остриженного юноши. Он, вероятно, никак не мог понять, зачем здесь молча сидит эта девушка в столь странном костюме. Но Пат не понимала этого и сама. Ее начинало тяготить это сборище.

– Да, «Пенни Лейн» – это, конечно, воспоминание об английской жизни, но в ней нет того вихря сумасшествия, что в «Строуберри»,[3]который с каждым припевом все злее… – вещал у окна Юджин.

– Просто это ЛСД, – тихо проговорил Мэт, и Патриция с тоской ощутила на себе его пронзительный быстрый взгляд. – Чтобы получить настоящую музыку. Тогда можно рискнуть сделать все, что хочется, – и сделать.

Как и тогда, на берегу Делаварского залива, при упоминании о наркотике Пат показалось, будто плод в ее утробе, еще не подававший признаков жизни, раскрыл свой маленький ротик в отчаянном крике. Она покачнулась на своих одеялах.

– Мне нужна храбрость музыки. Мне нужно, чтобы человек мог пугаться до смерти, но в то же время продолжать слушать и чувствовать, что все ОК. Нужна власть.

Разгул между тем набирал обороты. Снизу доносились визги и крики наиболее буйной части гостей, а кто-то уже спал, свернувшись калачиком, прямо на лестнице. Подружка Фейсфула демонстративно поглаживала себя по груди и бедрам, провоцируя художника, а может, и всех остальных на что-нибудь поинтересней, чем болтовня о «Сержанте Пеппере».

Голова Пат кружилась от шума и висевшего слоями дыма. Разве так проходили праздники у них дома? И, как в полусне, она вспоминала прохладу высоких комнат, маму, всегда в элегантных бархатных платьях, с замысловато уложенными волосами, отца, неизменно поднимавшего первый бокал за власть Шервудского леса, немного чопорных, но сердечных гостей… И собственную радость сопричастности стройному, гармоничному миру взрослых. И еще цветы, всюду цветы. Почему Мэт так равнодушен к цветам, собакам – вообще, ко всему живому? Когда Пат исполнилось семь, ей подарили котенка… Девушку вернула к реальности неожиданно наступившая тишина. Она открыла глаза и увидела, что изумленные гости оторвались от своих занятий, а Мэтью стоит перед ней на коленях, как действительно мог стоять перед статуей Приснодевы какой-нибудь средневековый француз. И, подняв на нее широко раскрытые, ничего не видящие глаза, он запел непривычно тихим высоким голосом: