Читать книгу - "Нежить - Амара Кальдерини"

Уилла распахивает глаза, и мое сердце подскакивает к горлу, когда все ее тело содрогается от ужаса. Не переводя дыхания, она с рычанием бросается на меня, сжимая в пальцах маленький гладиус, который выбрала в моем арсенале.

Я делаю выпад назад, прежде чем ее руки успевают коснуться моей обнаженной груди, спотыкаюсь о стул и с болезненным стуком приземляюсь на задницу.

— Черт, Уилла, — ругаюсь я, но в моих словах нет злости, когда она стоит надо мной, тяжело дыша. — Я должен был догадаться, что ты будешь спать с оружием под подушкой, зловещая ты женщина.

Глаза Уиллы мечутся по комнате, а затем возвращаются ко мне, когда она медленно приходит в себя. Она моргает, нахмурив брови, и, кажется, наконец замечает меня, растянувшегося на перевернутом стуле.

Между нами повисает напряженная тишина, и я внезапно понимаю, что она все еще не верит в реальность окружающего мира.

— Здесь ты в безопасности, Уилла. От ужасов этого мира и ужасов в твоем сознании. Со мной ты в безопасности.

На ее лице отражаются агония и отчаянная тоска, что так не похоже на стальную стену, обычно воздвигаемую вокруг нее. Ее пальцы разжимаются, и меч со стуком падает на пол. Затем она делает самое душераздирающее — сворачивается калачиком у кровати, подтягивает колени к груди и обхватывает их руками. Она начинает раскачиваться, как будто это движение удержит все внутри; как будто, если она достаточно плотно прижмется всем телом, то сможет не развалиться на части окончательно.

От этого зрелища, от ее печали и одиночества, которые она демонстрирует так открыто, меня захлестывает новая волна ярости. Я разорву на части любого, кто будет преследовать Уиллу, по кусочкам. Сдеру кожу с их костей и буду разлагать каждый нерв, каждый орган, кусочек за кусочком, пока они не будут молить меня о смерти. Возможно, на материке больше нет воображения для жестокости, но моя фантазия безгранична.

Я осторожно перелезаю через стул и выпрямляюсь, чтобы отряхнуть брюки.

— Кто они? — грубо спрашиваю я, стиснув зубы, — единственное, что скрепляет мой гнев. Единственное, что удерживает его от того, чтобы выплеснуться и разрушить все в этой комнате.

Уилла не смотрит на меня, только еще глубже утыкается лицом в колени.

— Если ты мне не скажешь, я не смогу снять с них кожу живьем и доставить тебе их гниющие трупы.

Мой голос звучит глухо. В нем нет ни капли покоя, который может вместить смерть, только жестокость.

Но вместо того, чтобы отшатнуться, Уилла, наконец, поднимает голову.

— Они уже мертвы, — хрипло произносит она.

Мой гнев не утихает, он воет от удовольствия, когда она признает это.

— Ты убила их?

Она кивает, и в ней нет раскаяния. Никакого сожаления. Моя смерть поет в моих жилах, бьется о мое сердце, вибрирует в лентах вокруг меня.

— Хорошо, — рычу я, подходя на шаг ближе к ней.

Ее признание не успокаивает ее. Даже наоборот, она выглядит еще более потерянной.

— Я думала… думала, что, покончив с ними, я избавлюсь от своих кошмаров и страхов, — ее губы дрожат. — Но этого не произошло. Как бы далеко я ни убегала, это чувство никогда не покидает меня.

Я замираю от ее признания. Уилла впервые позволила мне увидеть мягкость, скрытую под колючей броней, в которую она закуталась. В этом есть какая-то притягательная интимность, которая заставляет меня желать гораздо большего, чем то, что она дает.

— Эта чума… больше всего влияет на разум детей. Крадет все хорошее в мире и погружает их в отчаяние, пока они больше не могут этого выносить.

Она опускает взгляд на свои пальцы, сплетенные на коленях.

— Они причиняют себе боль, чтобы прекратить это. Правительства всего мира не смогли придумать, как предотвратить их смерть…как защитить их от самих себя. Для их содержания были созданы лагеря Исцеления. Большинство из них умирает там. А если нет… если им удается освободиться……они становятся тенями.

Я знаю все о том, что в ее мире называется чумой. И даже больше, я знаю причину ее существования. Но я не говорю ничего из этого, опасаясь, что она перестанет говорить, и мне будет отказано в тех частичках ее души, в которых я так отчаянно нуждаюсь. Я не смог найти на ее теле никаких свидетельств ее прошлого, но, возможно, я не искал достаточно глубоко. Может быть, все шрамы скрыты под ее кожей, отпечатались на ее костях.

— Моя сестра заболела чумой, и ее увезли в один из лагерей. А мой отец… ну, он отчаянно пытался вернуть ее.

У нее перехватывает горло.

— Он продал меня врачам в обмен на нее. Они годами ставили на мне эксперименты, пытаясь найти лекарство.

Моя смерть вырывается из меня, когда новый приступ гнева сотрясает мою грудь, словно яростный ветер. На ее отца, на ее правительство. На весь гребаный мир за то, что они посмели прикоснуться к Уилле. Я не имею права на внезапную ярость, особенно когда у меня на нее свои планы, но, тем не менее, она пульсирует во мне. Все, что я могу сделать, это сжать губы и сжать пальцы в кулаки.

Если Уилла и замечает мой гнев, то не подает виду. Ее взгляд отрешенный и оцепенелый, словно она где-то далеко от Лунаэдона. Откуда-то всплывают воспоминания и обвиваются вокруг ее лодыжек, увлекая ее за собой, пока она не тонет.

— Я была там почти десять лет.

Мои ленты дергаются и тянутся к Уилле, их ярость и моя злобно смешиваются. И хотя я не понимаю почему, теперь я знаю, что у них нет намерения причинить ей вред. Поэтому я ослабляю хватку, позволяя им вихрем приблизиться, пронестись по воздуху рядом с ней. Быть ее защитой от преследующих воспоминаний так, как я не могу.

Уилла вздыхает, наблюдая за моей смертью с чем-то похожим на тоску.

— Они так и не нашли лекарства. И после столь долгого пребывания в их лабораториях я больше не могла терпеть боль. Я знала, что либо сбегу, либо стану тенью, как все остальные. Я сбежала. И оставила всех остальных умирать от чумы. Оставила всех детей умирать.

Она долго кусала губу, обхватив колени руками, пока стыд давит ей на плечи.

— Когда я вышла, я поняла, что вся моя боль и жертвы не имели никакого значения. Моя сестра покончила с собой, когда я пробыла в лагере всего год.

Она смотрит мне в глаза.

— Ей было тринадцать.

Уилла напрягается, как будто ждет, что я начну ее ругать.