Читать книгу - "О чем смеется Персефона - Йана Бориз"

робко поднял глаза и встретился с такими же – зелеными, мшистыми, любящими.

– Нет, – выдохнул Степан Гаврилович. – Пока не знает. Мы сами не понимали, что за свистоморок. Что же ей-то скажем? – Он снял фуражку и почесал начавшую лысеть макушку. – Ну, дурак, и наделал ты делов. Почему не посоветовался?

– А… я хотел…

– Ясно. Думал, что не узнаем. Дурак ты: пиписка отросла, а мозги – нет. Пусть бы писала. Мало ли их, писателей. Думаешь, никто больше на меня не пишет? Одним больше, одним меньше… Я ради вас, ради семьи говно жрал и без трусов бегал, и это не для того, чтобы вы… неудачниками жили. Мне насрать, матери тоже. Пусть идет куда хочет.

– Нет, папа, я так не могу. Обосрался – да, но подводить вас с мамой под старость лет я не стану. Мне хватит времени все исправить.

– Я тебя понял. Ты Чумков, нас, дураков, переломить трудно… – Он пренебрежительно махнул рукой, прежде водворив фуражку на место. – Ладно, долго ругать тебя слов не хватит… Матери расскажу, а Ярославе ты сам. Уж будь добр придумать какой-нибудь словоблуд… И еще: у меня браток в Гродно, постараюсь перевести тебя отсюда. Эх ты… А с мандавошкой этой сам решай.

Отец уехал, тесть обиделся, что московский полковник не стал знакомиться с новой родней, но Ким выслушал его жалобы с замороженным выражением скуки. Ему было не до того: он придумывал «словоблуд».

В марте сержанта Чумкова перевели в Гродно. Молодая жена рвалась поехать с ним, но обстоятельства солдатской службы не предусматривали супружеских нежностей. Она поклялась приехать к лету, найти жилье и службу, обустроить гнездышко и ждать в увольнительные своего равнодушного супруга, чая растопить его хлад собственным пылом. Ким внимал ей безответно и продолжал сочинять слова для Яси, а они все убегали, растворялись, таяли, не желали даваться в руки. Так и уехал в Гродно, начал обзаводиться новыми товарищами и хлопотами.

В конце мая его вызвал к себе большой командир в звании генерала – тот самый отцовский друг. Он оказался совершенно седым, но без морщин, в лице угадывалась азиатчина, что сразу роднило с любимым дядей Турсыном из веселого оренбургского детства.

– Вот послушай, солдат. Мы с твоим отцом старые волки из одной стаи, между нами секретов нет. Я тебе сейчас оформлю командировку в Москву, но для всех… – Он обвел рукой свой строгий кабинет с длинным столом под кумачовой скатертью и большим портретом вождя. – Для всех это будет отпуск. Ты мчи в Москву и отдай пакет бате. Если в дороге случится… случится конфуз… ну передряга какая, съешь его или сожги.

– Слушаюсь! – выпалил Ким. Он представил не пожирание пухлого пакета, а лицо Ярославы, когда он расскажет ей об Олесе. Если предстояло ехать в Москву, то объяснения не избежать ни под каким крем-брюле, а он так и не подготовился. Видимо, сомнения вылезли из головы наружу, на лицо, потому что генерал поморщился и спросил:

– Побздехиваешь?

– Никак нет! – Он постарался сделать максимально приближенный к наставлениям императора Петра «вид лихой и придурковатый».

– Знаю… Но ты не думай: внутри… – Командир потряс пухлым пакетом. – Внутри не про смуту, а про скорую войну. Так что в случае передряги опасность грозит не мне и не твоему бате, а всей нашей Родине. Усек?

– Так точно!

– Ну иди оформляйся, бери билеты. За пакетом зайдешь перед отправкой.

Ким выполнил поручение. Правда, до Москвы добираться пришлось дольше положенного: один раз ему показались подозрительными соседи по вагону, лучшим решением стало выйти и просидеть два дня на Могилевском вокзале. Потом не нашлось билетов, и он напросился в товарняк, памятуя о рассказах доброй Лидии Павловны про ее давнишние путешествия. Кстати, зачем она ездила по стране? И куда? Или от кого? Надо непременно допросить. Все время он сочинял рассказы и повести для Ярославы, но совершенно не обнаружил в себе таланта к литературе. Пришлось все забраковать. Наверное, лучше посоветоваться с матерью, женщина сможет выкружевить что-нибудь съедобное… если, конечно, захочет.

Он приехал в Москву двенадцатого числа и сразу отдал пакет отцу. Тот заперся в спальне, а через час собрался и уехал. Больше его не видели до самого начала войны.

Глава 14

Тамила разрешила себе поглядеть в зеркало лишь в самый канун победы, когда получила телеграмму от сына. Она не узнала женщины внутри лоскутной амальгамы: серая, седая, дряблолицая, с нездоровой кожей и вовсе не синеглазая. Картинная красота вылиняла, расползлась по швам. Мутные стекляшки смотрели из муфты морщин, губы ссохлись. Она обернулась к Лидии – та тоже сдала: исхудала донельзя, как ленинградские блокадники, хотя семья генерала Чумкова ни в чем не нуждалась.

– Не печальтесь, Тамила Ипполитовна. – Верная Лидия подслушала мысли хозяйки. – Главное, мужчины наши вернутся домой. А волосы можно подкрасить.

– Да я решительно не планировала печалиться! – Тамила резко отвернулась от зеркала, передернула плечами. – Просто Степан Гаврилович увидит меня такой…

– Я полагаю, он ничего не заметит: для него вы навсегда остались семнадцатилетней.

– Ха! Владке уже двадцать!

Неужели можно снова думать о прическе, собирать гостей, заводить патефон? И Ким будет улыбаться и просить прощения за эту нелепость с женитьбой. И Игнат, и Стенюшка…

За мужа она переживала меньше всего, он казался непобедимым, к тому же командный состав не ходил в штыковые атаки. Зря, конечно, думала свои мысли новоиспеченная генеральша. Просто благоверный не докладывал ей, как разбился самолет, в котором он летел, как бомба попала прямиком в блиндаж за пять минут до назначенного в нем совещания, как сошедший с ума сержант устроил беспорядочную стрельбу в лагере, как обрушился мост в Сталинграде, а потом стена в Варшаве… Одним словом, он не больно делился со своей половинкой батальными сюжетами. Вот когда назначили командовать корпусом и присвоили генерала – это да. А прочее необязательно.

Степан Гаврилович посчитал недопустимым опекать на фронте единственного сына. Он давным-давно сказал себе, что, отправляя других на смерть, должно подставлять и свою шею. Однако получилось оберечь Игната. Ким же выпутался сам: после начала войны, заставшей в московском отпуске, он, конечно, не попал в свою часть, его приписали к другой, после ранения выучился на диверсанта. Теперь он ожидаемо для отца, но к неудовольствию матери желал строить офицерскую карьеру.

Во время войны Тамилу с Владой перевозили с места на место: то ли хотели спрятать семьи командиров, то ли квартира понадобилась прибывшим ученым, то ли просто распоясался обычный российский бардак. Два тяжких года они прожили в Алма-Ате, в желтеньком трехэтажном доме на улице Калинина, которую ленинградская интеллигенция в шутку окрестила Невским. Их пристроила какая-то родня того самого командира, что отправил Кима в Москву накануне германского нападения, можно сказать спас. Миле с дочерью досталась маленькая проходная комнатка не только без зеркала, но и без шкафа, во всех остальных жили по двое, трое или четверо – все эвакуированные. Хозяева квартиры расселили у себя приехавших, а сами перебрались в зоопарк, и глупая Владка все время спрашивала, как они там жили.

Лидия Павловна с ними не поехала, она переждала войну у Аполлинарии Модестовны, и старая мадам не жужжала, они даже подружились.

Осенью сорок четвертого Тамила нашла себя рядом с Лидией и Владленой в Троицке, в просторном доме, которому требовалась основательная реновация. Ее мало интересовали детали переезда, лишь бы не на улице. И вот наступил долгожданный день, она вытерла пыль с чужого старинного зеркала, посмотрелась в него и… зря. Лучше бы не глядеть на такое отражение.

А Степан Гаврилович в самом деле не заметил в ней перемен, и вскоре старое полотно в раме заменили новеньким, из которого исчезла печальная старуха, а на ее место пришла зрелая, но все еще очаровательная Мила. Ей по-прежнему шли улыбка и тщательно прокрашенная укладка, ладная полнота, морщинки вокруг глаз, которые делали добрее и мудрее. Уже через год все совершенно преобразилось. Генеральский адъютант Павел пригнал рядовых, и дом приосанился, оброс свежей тесовой шкурой, надел жестяную шляпу, вычистил подгнившее нутро и стал наполняться прелестями. В трофейном багаже комкора Чумкова прибыли обитые шелком кресла, инкрустированные перламутром столики, старинные книги в кожаных переплетах, которые пока никто не сумел