Читать книгу - "Княгиня-служанка. Берегиня рода - Дия Семина"

Но не посмею туда прийти, не посмею сейчас показаться на глаза матушке, она не переживёт. Никто не сможет подтвердить…

Если только, я не скажу что-то сокровенное.

— Эй, что ты воешь, и без тебя тошно на душе, шла бы восвояси, голубушка…

В мою черноту прорвался знакомый голос: это наш тиун, смотритель за домом Яков Петрович, он же меня с рождения знает. Не меня, а Софью.

— Я принесла вам весточку с того света, хочу увидеть матушку княгини, — всхлипывая прошептала сорвавшимся голосом…

— Да типун тебе на язык, блаженная. Узнала о горе и пришла наговорить? Как у тебя язык поворачивается. Поди клянчить чего-то хочешь…

— Княгиня простила передать, что любит вас всех, и матушку хотела обнять в последний раз. И умоляла позаботиться о Богдане, пусть матушка держится, кроме неё, у мальчика никого нет. Князь женится на другой и сгинет Богданушка…

И слёзы снова душат, упала на брёвна и зарыдала навзрыд, выпуская всю боль.

— Да что же ты милая, ох, Мать честная, пойдём в дом, хоть подам тебе еды. Да, может, одежды найдутся, а то на тебе лохмотья. Надо же ты, видать, с духами общаешься. Мы тебе подадим, а ты светлая душа, помолись об упокоении души нашей Софьи.

Всхлипывая, не в силах унять слёзы, я послушно плетусь за Яковом Петровичем во двор, он шепнул что-то служанке, та окинула меня неприятным взглядом, какая-то новая, уже после моего замужества её взяли на работы. Но сказать что-то против воли тиуна не посмела, ушла в дом, пока мне в людской налили чаю и подали блинов, помянуть.

— Пелагея Андреевна на похоронах сейчас, ох, как же это. Приедет и сляжет. Не до новых ей людей, но слова твои ежели у меня язык повернётся, то передам. Однако оставаться тебе здесь, девонька нельзя. Боярыня у нас очень строгая с людьми, а новых в такое время и на глаза перед собой не пустит.

— Я всё понимаю, простите…

Есть мне сейчас меньше всего хочется, и одежды мне не так и нужны. Я в этих стенах наполняюсь силой. Хоть какое-то тёплое ощущение и память о прошлых счастливых годах.

Дверь резко открылась, и не вошли, а влетели две женщины. Одна та самая служанка, что должна была мне подать одежды, а вторая — наша стервозная старшая горничная. Никогда её не любила, но из-за крепкого характера и преданности маменьке, Глафира прижилась в доме и теперь властвует.

— Какого рожна ты привёл в дом эту замарашку, смотреть противно на её тряпьё. Да все в городе знают о трагедии, а эта прощелыга решила заработать на горе.

— Но она так убивалась, невозможно так рыдать о чужом горе. Юродивая девочка духов слышит, вот весточку с того света передала, — Яков Петрович виновато ещё раз взглянул на меня, потом на Глафиру. А та стоит руки в бока, красная разъярённая рожа пышет злобой, она прям как сестра тем грымзам, что держали Василису в чёрном теле. И как маменька допустила до себя такую гадкую женщину.

Были бы у меня сейчас силы, то, наверное, сказала бы в своё оправдание что-то настойчивое и резкое, но сил нет. Моё родное тело только что похоронили…

— Я сейчас уйду, простите, мне нужно было побыть в этих стенах и увидеть вас всех, даже тебя, Глафира, жаль, что ты не изменилась, всё такая же жестокосердная…

К блинам не притронулась, но молодая служанка решительно сделала шаг вперёд и протянула мне узел:

— Собрали, что есть из женского, чистое, помолись о нашей госпоже. Это же врагу не пожелаешь, так рано уйти, может и правда мечется её душа, ведь сыночка оставила. Помолись.

— Каждый день буду молиться.

— Получила, а теперь уходи, скоро госпожа с погоста приедет, ей только юродивых и не хватало. Ежели не поторопишься, то собак спущу, — прошипела Глафира, у неё всегда была ненависть к нищим, они у нашего дома никогда и не останавливались. Все знают, что здесь не собаки страшны, а главная служанка. Но матушке так удобнее, отстранилась от мира после смерти батюшки, а как переживёт мою смерть, одному богу известно.

— Благодарствую…

Забираю узел, в моём положении ничем нельзя брезговать, выхожу на двор, и почему-то вдруг пошла не привычной для всех «тропой» через двор, обходя цепи наших псов-охранников, а напрямик, через самого свирепого пса, какого сама же ещё щенком тискала…

«Если он меня признает, то шанс будет», — загадала себе и иду, ожидая, что огромный чёрный зверь сейчас на меня кинется, потому что у души запаха нет, и выгляжу я совершенно иначе…

— Куда ты! Горемычная. Там псина злая, да что ты будешь делать, — завопил мне вслед Яков, но злой чёрный Гром подошёл ко мне и лизнул руку.

— Прощай, Гром, я ещё вернусь, когда боль хоть немного отпустит, охраняй маму…

Прошептала собаке, погладила его огромную голову и вышла со двора, под его душераздирающий вой и метания, хоть пёс меня признал.

Ворота за мной закрылись, и стою, совершенно не представляя, что делать дальше. Идти во дворец и проситься на любую работу, хоть какую, пусть даже ночные горшки выносить, полы мыть, стирать, что угодно, только бы на шаг ближе к сыну.

Вижу купола и иду на них, а вокруг почему-то становится тесно. Народ прибывает, мужики шапки снимают, а женщины начинают подвывать.

— Князь, князь с погоста возвращается, — пробежало волной по толпе, и моё сердце снова забилось, как раненная птичка в силках.

Кажется, я и в этом теле долго не проживу. Поднимаю голову, смотрю в начало широкой улицы и больше ничего и никого не вижу. Меня со всех сторон толкают и что-то ворчат, что сейчас монеты будут кидать, на поминание княгини, монеты…

А мне бы увидеть его, хоть бы одним глазком…

Глава 5

Толпа охнула, шевельнулась и в едином порыве отшатнулась от дороги, теснясь, меся весеннюю грязь на обочинах и вжимаясь в высокие заборы подворий.

— Князь, князь… — прошелестел шёпот вокруг.

А мне слёзы застили глаза, всем сердцем чувствую его приближение. Как огромная чёрная туча надвигается на нас. И туча эта — тоска, тьма, какой окутан господин моего сердца…

Процессия медленно продвигается по улицам, все витязи опустили непокрытые головы, и только мой муж сидит ровно, статно на своём огромном чёрном коне. Князю нельзя ни взглядом, ни вздохом показать свою боль, потому