Читать книгу - "Гулящий. Отдана брату мужа - Иман Кальби"

Ты сама мне его дала…

— Не было выбора…

Батыр чернеет. Видно, что его предохранители слетают.

Он преодолевает расстояние между нами в три шага.

— У тебя был выбор. Но ты сделала свой. Выбрала старшего, повелась на наследство и на бабло…

По мне током бьет. Он реально думает, что я выбрала Джалила по расчету?

На тот момент он и правда был старше, да и большая часть наследства, как и бизнес, в нашей традиции всегда достается старшему. А Батыр был молодым, ветреным, занимался сомнительными делами — днем спал, ночью участвовал в сомнительных затеях и сходил с ума на гонках без правил, вечно имея проблемы с законом…

Вот только это не мешало мне быть смертельно в него влюбленной…

— Старайся искренне, Диана… В этом доме ты ходишь по острию ножниц, которыми тебе угрожала Луиза. Чтобы я не передумал в отношении тебя…

По спине пробегает легкий холодок.

Но я все равно смотрю в его глаза.

Просто не могу не смотреть…

— Тоже пригрозишь мне тем, что отрежешь волосы?

Он усмехается.

Я чувствую запах табака, который смешивается с его парфюмом.

Внутри странные эмоции. Давно забытые. Давно спрятанные глубоко в чулан…

— Я найду способ тебя укротить, Ди… Просто не провоцируй…

Глава 5

Руки дрожат. Не от усталости, от ярости.

Полутра я сгребала охапками опадающие соцветия черемухи.

У меня и так на нее аллергия, а тут еще и такая концентрация…

Глаза щиплют, нос течет. Ужасное ощущение…

Наверное, я еще и похожа на распухшее чудовище…

Я вытирала пыль с каменного стола в патио, когда услышала их голоса. Эти два визгливых, нарочито-сладких перелива — Милена и Джаннет. У меня уже от них оскомина. Даже их имена звучат, как дешевый парфюм: броско, навязчиво, с привкусом приторной пошлости. Душечки.

Дверь распахнулась с грохотом, и он вошел между ними, как король между своими куртизанками. Джаннет — высокая, с волосами цвета воронова крыла и губами, набухшими от инъекций, — тут же прилипла к его плечу. Милена, аппетитная, но тоже не без помощи хирургов, крашенная блондинка с карими глазами и вечной ухмылкой, презрительно скользнула взглядом по мне и тут же фальшиво ахнула:

— Ой, а мы тебя случайно не разбудили?

Дебильная шутка.

А он рассмеялся.

Я опустила глаза, сжала тряпку в кулаке.

— Подай завтрак, — бросил небрежно, даже не глядя. Зато смачно шлепая одну из девиц. Кого, я не видела — не могла на них смотреть, — и смени эту тряпку, от тебя пахнет хлоркой, Диана.

Милена фыркнула.

— Что ты хочешь от прислуги, Батыр? Не «Амуажем» же ей душиться?

Боже… Кто-то еще пользуется «Амуажем»? Хуже только аромат эскортниц «Баккара Руж»…

Я ушла, но их голоса неслись за мной.

— Ммм, у меня все болит, Батыр! Ты был ненасытен, любимый! Когда ты вечером ворвался и прижал меня к этим… ах, как же они называются… да, к этим колоннам… — томно протянула Милена, явно повышая голос, чтобы я услышала, — я думала, что дух испущу…

— Ага, а потом еще у бассейна… — Джаннет захихикала, будто школьница, но в ее голосе была та же гнильца, что и во взгляде. Интересно, они соперничают между собой или у них демократия и равенство?

Мальвина Магомедовна встретила меня с уже подготовленным подносом.

— Шеф сегодня злой, будь осторожна, — сказала она тихо.

Что-то я не заметила.

Очень он довольный. Я бы даже сказала, удовлетворенный.

— Есть лишний комплект униформы, Мальвина Магомедовна? Господ смущает запах хлорки, которой от меня разит…

Та нахмурилась.

В принципе есть, но… не знаю, будешь ли ты это надевать…

Спустя пять минут я уже понимала, что ее смутило.

Хлоркой от меня больше и правда не воняло.

Но это платье…

— Оно точно служанки?

— Предыдущая девочка до тебя его носила, Диана. Короткое, да. И в облипку. Потому она отсюда так быстро и вылетела. Две наши медузы-горгоны ее изжили…

Черт… Почему я не озаботилась тем, чтобы предъявить ему и сказать, что мне нужна не одна форма? Как идиотка, молча через день стирала ее, сушила и гладила.

Чтобы теперь чувствовать себя шлюхой… Еще и перед кем…

Короткая юбка, оголенные коленки и даже декольте подчеркнуто. Хорошо хоть, что на ногах кеды. И все равно слишком откровенно, я так не хожу… Даже в обычной жизни. У меня длинные стройные ноги. Такая юбка — это провокация.

А я не хочу его провоцировать…

Не могу выйти к ним. Вот просто не могу…

И Мальвина, как назло, куда-то слилась… А то бы хоть ее отправила…

Ну, я ведь могла ногу сломать или сквозь землю провалиться, а барьям нужно есть…

Я разбила чашку.

Идиотка. В довесок ко всему…

Просто я не в себе.

Просто руки дрожат после нескольких часов монотонной работы.

И нос все еще чешется…

И нервы сдают.

Не специально. Просто пальцы сами разжались.

Он вошел на кухню, хмурый. По тону сразу почувствовал?

— Ты что, издеваешься⁈ Какого хрена, Диана⁈ Где еда⁈

Я молчала.

И он замолчал.

Мы оба смотрели.

Только я на чашку, сгорая со стыда, а он…

«У тебя такие ноги, Диана, что при их виде у меня мозги выключаются… Ты самая красивая девочка, какую я видел… Ослепнуть можно…»

Неправильные воспоминания накрывают с горкой…

Я не хочу его вспоминать.

Не хочу о нем думать…

— Убери. И принеси новую, — говорит сухо и разворачивается, — побыстрее. У меня много дел. И скажешь Мальвине, чтобы заказала тебе несколько сменных комплектов формы…

Когда я вернулась с подносом, все-таки собравшись с силами, они уже вовсю разыгрывали спектакль. Джаннет, нарочито медленно, провожала пальцем по груди Батыра, а Милена, полулежа, щебетала что-то о его сильных руках.

Он смотрел на них, но ухмылка была мне — он знал, что я слышу и все прекрасно понимаю.

Джаннет бросила на меня взгляд и застыла. Вот прям видно было, как замерло ее ботоксное лицо…

Милена тут же подхватила взгляд более сообразительной напарницы и тоже нахмурилась при виде моих ног…

Я поставила кофе перед ним так, что оно расплескалось.

— Извините.

Он медленно поднял на меня глаза.

А я свои опустила. Обожглась…

— Нет, ну это вообще нормально⁈ Она меня чуть не облила кофе! Очень медленная, ленивая уборщица, Батыр!

— Вот да! — подхватила вторая.

Я опустила голову.

Он молчал. Просто наблюдал за происходящим. За моей реакцией.

Я помню, как он раньше шептал мне в темноте: «Ты — единственная».

И это было так слишком, так запретно, так остро…

Теперь он позволяет