Читать книгу - "Душа для возрождения - Опал Рейн"

что делают, и едва ли понимают ограничения своего партнера.

Потому что, если бы он и умудрился проникнуть в ее куда более узкую и нежную дырочку, он бы, наверное, затрахал ее до смерти — и отнюдь не в хорошем смысле.

Но он и правда очень милый.

Когда ей нужно было отдохнуть, он находил для нее участок с самой мягкой травой. Или сооружал гнездо из веток с густой листвой, чтобы ей было удобно. Однажды, когда они остановились в каменистой местности, он даже предложил свернуться клубком, чтобы она могла лечь на него. Она, конечно, отказалась, но от этого предложения сердце защемило от нежности.

Он также защищал ее.

Будь то лиса, грызун или даже птица, он отгонял их рычанием. Это было излишне и несколько глупо, но чем безобиднее было существо, тем шире становилась ее теплая улыбка.

Казалось, он не понимал, что сам является для нее величайшей опасностью. Каждое мгновение рядом с ним означало, что над ней висит угроза смерти.

Она посмотрела на затылок его белого вороньего черепа. По крайней мере, у моего мрачного жнеца красивое лицо.

Поначалу это немного отталкивало, но со временем чувство прошло. Его светящиеся, меняющие цвет глаза помогали. Когда-то она считала их бездушными и пустыми, но теперь видела их истинную суть.

Жизнь. Эмоции. Сущность существа, которое не умело улыбаться, но могло показать свою радость простым ярко-желтым свечением или выразить любопытство более темным оттенком.

Как только она поняла значение каждого цвета, читать его стало легко.

Розовато-красный означал смущение или стыд. Он редко демонстрировал этот цвет, но в сочетании с закрытой позой тела его смысл был очевиден.

Инграм мог быть застенчивым, и каждый раз, когда это случалось, внутри нее что-то трепетало, отдаваясь бабочками в животе. Огромный, пугающий, возвышающийся над ней монстр ведет себя робко и нервно? Чье сердце не растаяло бы от такого?

Белый означал страх, настороженность или… боль. Она чувствовала себя ужасно из-за того, что его глаза побелели, когда он пытался раздеть ее у озера. Она его напугала. Его! Сумеречного Странника!

Она не собиралась раскрывать истинную причину.

Я просто не хотела, чтобы он видел мои шрамы.

Эмери не могла вспомнить, показывала ли она их когда-нибудь кому-либо. Она их ненавидела. Ненавидела то, что они стали ее частью. Они были суровым напоминанием о прошлом, о боли, о том, что она пережила и что потеряла.

Она гадала, показала бы их Брюсу, но он ни разу, ни единого разочка не проявил желания, чтобы она сняла рубашку. Он просто ласкал ее под одеждой, и в основном… справа, там, где шрамов было мало.

От щемящего чувства в груди на глаза навернулись слезы, и она быстро заморгала, прогоняя их.

Нет. Не хочу об этом думать.

Она не хотела думать о Брюсе и о том, какой идиоткой была, не замечая очевидных знаков. Ее использовали, потому что в своем отчаянном желании близости она позволила себе стать легкой добычей. Ей просто хотелось чувствовать себя… красивой.

Она уже очень давно так себя не чувствовала. Я чувствую себя такой неудачницей.

К счастью, вой вдалеке вырвал ее из водоворота мрачных мыслей. За ним последовали еще два, и Эмери с Инграмом одновременно повернулись в ту сторону, откуда доносился звук.

— Как называются эти существа? — спросил Инграм, фыркнув в их сторону, прежде чем благоразумно свернуть с пути. Он спустился по каменистому холму, оказавшись в низине леса.

— Это волки.

— У одного из Мавок такой череп вместо лица.

— У него волчий череп вместо головы? — с интересом переспросила она, подавшись вперед.

— Да, и спиральные рога на голове. Я видел его только издали, но он живет в человеческом жилище.

— Где он живет?

— За Покровом, как и все Мавки. Ему не понравилось, когда мы вытоптали его… не знаю, как это называется, но там росли растения для человеческой еды, как твои ягоды.

— Огород? — промычала Эмери, постукивая пальцами по губам. — Зачем Сумеречному Страннику огород или дом?

Широкие плечи Инграма под ее коленями пожали.

— Не знаю. Он всегда там жил. Думаю, именно туда Ведьма-Сова хочет, чтобы мы отправились.

Эмери не нужно было спрашивать, о ком речь — она сама видела, как Линдиве превратилась в гигантскую сову прямо у нее на глазах.

Продолжая постукивать по губам, она наконец задумчиво поджала их.

— Линдиве сказала, что нам нужно идти к твоим братьям. Полагаю, этот Сумеречный Странник с волчьей головой — один из них?

Он снова пожал плечами.

— Я не уверен. Он Мавка, как и все мы.

Это… не совсем отвечало на ее вопрос.

— Ну, а откуда тогда взялся ты?

— Я… не помню, Эмери, — честно ответил он, повернув голову, чтобы посмотреть на нее своими обычными фиолетовыми глазами. За последние три дня она поняла, что это его естественный цвет, так как, насколько она могла судить, за ним не скрывалось никаких эмоций. — Первое, что я помню — это мой сородич.

Пока его костлявое лицо жутковато смотрело на нее, ей пришлось наблюдать, как его глаза поглощает темно-синий цвет. Ее губы сжались в тонкую линию; она знала, что это означает нечто сродни печали, и чем темнее цвет, тем глубже скорбь.

Ее сердце сжалось от жалости к нему, хотя она и не знала причины его грусти.

Не успела она расспросить его об этом, как он резко отвернулся и сказал:

— Ведьма… Линдиве… сказала, что она моя мать. Сказала, что я произошел от нее, что все Мавки произошли от нее, — он остановился и с явным раздражением почесал шею. — Что это значит? Она вырастила нас, как дерево? Или мы вытекли из ее вен вместе с кровью?

У Эмери отвисла челюсть, грозясь и вовсе отвалиться.

— Прости… что?! — потрясенно выкрикнула она, заставив его вздрогнуть. — В смысле ты произошел от нее, и она твоя мать? Она же… — Эмери уже собиралась назвать ее человеком, но вовремя вспомнила, что та сделала.

Она превращалась в сову и в Призрака.

О боже, она не человек! Кто же она тогда? Эмери была готова перекроить законы реальности, чтобы принять это только потому, что сама видела, на что способна эта женщина.

Линдиве также сделала всё возможное, чтобы спасти Инграма. Теперь, вспоминая произошедшее, Эмери поняла: то, как она смело и ласково взяла его за клюв в лесу… В этом сквозила забота, материнское, тревожное прикосновение.

— Ладно, значит, она твоя мать, — она потерла правую щеку, затем челюсть и погладила подбородок. — Это значит, что она тебя родила.

Молчание Инграма было красноречивее слов,