Читать книгу - "Путеводная душа - Опал Рейн"

сказала Рэйвин, пытаясь отогнать свои мысли.

— Не сочувствуй людям, — практически прорычал он. — Они не заслуживают твоей праведной жалости.

Он сказал это так твердо, словно действительно, по-настоящему верил в это.

Конечно, взаимодействие Рэйвин с ними не всегда было приятным, но в Клоухейвене было много тех, кто поддерживал ее, когда она в этом нуждалась. Именно ее собственный страх быть обнаруженной не позволял ей подпускать кого-либо ближе.

Она отвернула голову от него, покусывая внутреннюю сторону щеки. Это не была обида, но сердце у нее болело.

— Если ты так ненавидишь людей, — начала она, — то почему продолжаешь быть среди них? Почему не пойдешь к Демонам?

Фырканье, которое он издал, было настолько острым, что ее плечи невольно сжались.

— Ты думаешь, Демоны чем-то лучше? Они такие же. Если ты не Демон, ты еда, а если ты не можешь быть едой, ты враг.

Рэйвин опустила голову, жалея, что спросила. Это выставляло ее наивной, но она искренне думала, что они бы приняли кого-то вроде него.

— В этом мире идет война, и я устал быть посреди нее.

— Ты так говоришь, — слегка уколола она, сузив глаза. — И все же ты ходишь и убиваешь людей просто потому, что можешь. У тебя есть гламур, позволяющий жить среди них, но твои действия бессердечны, когда им не обязательно быть таковыми.

— О, смотрите. Эльф решила взять на себя смелость рассуждать о том, о чем мало знает, — огрызнулся он. Он перестал идти, и она почувствовала, что он смотрит на нее, его глазницы вспыхнули более ярким красным. — Ты думаешь, раз я могу разгуливать как человек, это похоже на жизнь? Моя личность расколота надвое: одна, где меня принимают не из-за того, кто я есть, а из-за того, кем они меня считают. И есть та сторона меня, которой они боятся в тот момент, когда смотрят на меня.

— Ты когда-нибудь пробовал снять свой гламур и поговорить с ними, чтобы изменить их мнение?

Именно так поступили Дэлизийцы.

— Конечно, блядь, пробовал! — проревел он, заставив ее уши прижаться. — Ты имеешь хоть какое-то представление, каково это — пытаться достичь взаимопонимания с людьми только для того, чтобы они ополчились на тебя через секунды? Что, когда они думают, что убили тебя, только потому, что это были либо они, либо ты, и ты выбрал себя, они смеются и празднуют твою смерть? Только для того, чтобы выжить, потому что ты не можешь умереть, и помнить их смех?

Его рычание было так близко, что его дыхание коснулось ее челюсти. Она не могла не поднять подбородок, чтобы избежать интенсивности этого момента, его самого.

— Я пытался. Сто лет назад я пытался, и это была реальность, с которой я столкнулся. Моя мнимая «смерть» была чем-то, что нужно было праздновать, а не оплакивать. Когда я говорил, никто не хотел слушать. Я ходил без своего гламура, занимаясь своими делами, и на меня напали Убийцы Демонов. Я бросился в реку просто чтобы унять собственную ярость, прежде чем перебил бы их всех, и с тех пор ношу свой гламур, потому что для меня нет другой альтернативы.

Он инсценировал свою смерть, и они радовались этому? В груди Рэйвин сжалось от боли и понимания.

— Мерих, мне жаль.

— Оставь это, — огрызнулся он, снова начиная идти. — Я имею полное право ненавидеть каждое существо, дышащее в этом мире, особенно когда они все желают, чтобы мое собственное дыхание прекратилось.

Слезы закололи ей глаза, и она скрыла их, опустив лицо вниз. Как… одиноко.

Она не могла представить, каково это — ходить среди тех, кто тебя окружает, и знать, что если они узнают, кто ты, они будут тебя ненавидеть.

Его принятие было построено на лжи. Он понимал это, что делало все еще печальнее.

— Этот мир хотел видеть монстра, поэтому я дал ему монстра, — добавил он; его голос был хриплым и душераздирающе печальным. — Если мне повезет, может быть, я буду лучше в следующей жизни.

Должно быть, он добавил эту последнюю часть для нее, словно он делал все это только из-за того, как Земля относилась к нему, и если бы он столкнулся с другим миром, более принимающим, он бы не делал этих вещей.

Это он имел в виду под свободой? Свободу быть собой, не будучи судимым по внешности, по тому, кто он есть? Он сказал, что живет более трехсот лет. Такое отвержение в течение столь долгого времени легло бы тяжким грузом на чье угодно сердце и разум.

— Неужели нет никого, кому ты небезразличен? — спросила она; в ее тоне звучала надежда, но он был наполнен грустью, потому что она боялась ответа.

— Никто.

— А как же твоя мать или Велдир?

Они должны заботиться о нем, принимать его… верно?

— Если бы я умер, никто не пришел бы на мою могилу, — ответил он, его голос был лишен эмоций. — Не то чтобы она у меня была.

Ее сердце немного разбилось из-за него.

Это был первый раз, когда она действительно узнала о Мерихе что-то глубокое, и она пожалела об этом. Некоторые вещи были слишком мрачными и болезненными, чтобы их узнавать.

Его убийства… она не могла полностью простить это, но теперь могла понять. Она видела в этом отчаяние; все, независимо от вида, совершали безумные поступки, когда были напуганы и одиноки.

— Можешь хотя бы пообещать мне не делать этого, пока я с тобой? — взмолилась она.

— Ладно, — тут же заявил он. — У меня нет причин для этого, так как я делал это только как способ получить интеллект, чтобы найти путь из этого мира. Если ты мне помогаешь, то я не вижу причин.

Ее улыбка была результатом паники, сменившейся облегчением.

— Правда? — Неужели ему так легко дать такое обещание? — Можешь также перестать ругаться? Меня это немного смущает.

Она морщилась почти каждый раз.

— Нихрена подобного.

Угххх! Она застонала и откинула голову назад. Она знала, что просит слишком многого.

— Тебе стоит попробовать. Все Эльфы такие чопорные? Как будто у них палка в заднице?

Лицо Рэйвин вспыхнуло так сильно, что даже кончики ее ушей стали горячими.

— Нельзя просто так говорить это! Разговор о моем седалище — не тот, который нам следует вести, особенно о том, что в нем что-то находится.

— Это просто слова, — вздохнул он, словно она вела себя нелепо. — Они имеют смысл только если ты придаешь им смысл.

Рэйвин вскинула подбородок.

— Я придаю им смысл.

— Ханжа.

Ее щеки снова вспыхнули.

— Ну, а ты злой и грубый! Я не ханжа, большое