Читать книгу - "Свяжи меня - Бьянка Коул"

будто важен сам спор, а не просто победа в нем.

— Господи, — бормочет Дмитрий. — Ты совсем пропал.

— Полный пиздец, — весело соглашается Алексей. — На самом деле это довольно мило.

Николай с нарочитой аккуратностью ставит бокал с вином. — Итак. Что тебе нужно?

Вопрос застает меня врасплох. — Что?

— Чтобы вытащить ее. Что тебе нужно от нас?

— Мне показалось, ты сказал...

— Я сказал, что мы не начнем войну. Я не говорил, что мы не поможем тебе начать ее. — Уголок его рта приподнимается. — Кроме того, Игорь и так слишком долго был проблемой.

Алексей потирает руки. — Наконец-то. Я устал играть в защите.

— Это не повод все взрывать, — предупреждаю я его.

— Все является поводом для того, чтобы все взорвать, если ты достаточно креативен.

София качает головой. — Я вышла замуж за члена семьи социопатов.

— Говоришь так, будто это плохо, — усмехается Дмитрий, затем морщится, когда движение натягивает его рану.

Почему-то я чувствую себя более позитивно, чем когда-либо за последние годы, особенно когда моя семья на моей стороне.

Глава 27

Катарина

Четыре дня. Четыре дня пялиться в одни и те же стены, есть еду на подносе, который приносит горничная. Окна остаются закрытыми, плотные шторы часто плотно задернуты, чтобы не видеть внешнего мира. Убежище моего детства превратилось в тюремную камеру.

Замок щелкает, и я не утруждаю себя поднятием взгляда от того места, где я растянулась на кровати, все еще одетая во вчерашнюю одежду. Или, может быть, позавчерашнюю. Время расплывается, когда ты в ловушке.

— Катарина. — Голос отца прорезает спертый воздух. — Вставай.

Я продолжаю смотреть в потолок, в сотый раз считая трещины на штукатурке. — Нет.

— Я не спрашивал. — Его шаги приближаются, размеренные и обдуманные. — Сегодня ты встречаешься со своим женихом. Антон будет здесь в течение часа, и я ожидаю, что ты будешь вести себя презентабельно и вежливо.

Слово "жених" действует как физический удар. Я потратила три дня, пытаясь убедить себя, что этот кошмар был ненастоящим, что он передумает или образумится. Но, услышав это снова, все выкристаллизовывается в резкий, болезненный фокус.

Я медленно сажусь, встречая его холодный взгляд. — Иди к черту.

Выражение его лица не меняется. Это не тот отец, который читал мне сказки на ночь или учил меня кататься на велосипеде. Это Игорь Лебедев, человек, который строит империи на крови других людей.

— Ты примешь душ, оденешься соответствующим образом и будешь вести себя как леди, которой тебя воспитали. — Каждое слово четко выделено. — Антон Петров оказывает нашей семье большое одолжение, принимая это соглашение.

— Одолжение? — Я смеюсь, звук горький и грубый. — Ты имеешь в виду принятие поврежденного товара? Так вот как ты продал меня ему?

— Ты не будешь так говорить о себе.

— Почему нет? Ты ведь так думаешь? Что я каким-то образом сломлена, потому что не выйду замуж за того, кого ты выберешь? Потому что я построила что-то свое, вместо того чтобы ждать, пока ты отдашь меня тому, кто больше заплатит?

Его челюсть сжимается. — То, что ты построила, было иллюзией. Все, что у тебя есть, все, чем ты являешься, исходит от этой семьи. От меня.

— Тогда возьми. — Я встаю, сквозь оцепенение, которое сопровождало меня три дня, пробивается ярость. — Забирай компанию, забирай деньги, забирай все, на чем стоит твое имя. Мне все равно.

— Тебе будет не все равно, когда ты будешь жить на улице.

— Лучше жить на улице чем, как жена Антона Петрова.

Лицо отца становится каменным. — Выбора нет, Катарина. Решение принято.

— Кем? Тобой? — Я подхожу ближе, мои руки сжимаются в кулаки. — Ты больше не можешь решать за меня.

— Я твой отец. Я провел двадцать восемь лет, защищая тебя, обеспечивая тебя, обеспечивая твое будущее. Это то самое будущее.

— Защита? — Это слово на вкус как яд. — Ты называешь запирать меня в этой комнате, защитой? Ты называешь продажу меня Антону Петрову, защитой?

— Я называю это выживанием. — Его голос понижается до того тихого, опасного тона, который я помню с детства. Тот, который означал, что разговор окончен, нравилось мне это или нет. — Союз с Петровыми укрепит наши позиции. Твой брак с Антоном гарантирует дальнейшее процветание нашей семьи.

— А что, если я откажусь? Что, если я просто не стану произносить клятвы?

Что-то мелькает в его глазах — не гнев, а нечто гораздо худшее. Жалость. — Ты думаешь, это переговоры, малышка. Это не так. Контракты подписаны. Договоренности достигнуты. Семья Антона уже передала согласованные активы.

У меня сводит желудок. — Активы?

— Территория. Деловые интересы. Соглашения о взаимной защите. — Он с деланным безразличием поправляет запонки. — Ты уже куплена, Катарина. Свадьба — всего лишь формальность.

— Ты продал меня. — Слова проносятся шепотом, но эхом отдаются в комнате, как крик. — Ты действительно продал меня.

— Я обеспечил твое будущее. Антон — хороший человек из крепкой семьи. Ты ни в чем не будешь нуждаться.

— Кроме свободы. Кроме выбора. Кроме любви.

Он направляется к двери, очевидно, прокручивая в уме наш разговор. — Один час, Катарина. Душ. Оденься соответствующим образом. Антон будет ожидать увидеть женщину, на которой женится, а не этого угрюмого ребенка.

— А если я этого не сделаю?

Он останавливается на пороге, не оборачиваясь. — Тогда я прикажу прислуге одеть тебя лично. В любом случае, сегодня ты встретишь своего жениха в таком виде, как Лебедевой и подобает.

— Это еще не конец, папа.

— Все закончилось с того момента, как отец Антона позвонил мне три недели назад. — Он открывает дверь. — Через час.

Замок со щелчком возвращается на место, накрывая меня удушающей тяжестью моей новой реальности.

Один час. Я смотрю на дверь, ультиматум моего отца эхом отдается в моей голове. Горячие струи душа обжигают мою кожу, но я не могу смыть реальность происходящего. Когда я вытираюсь полотенцем, горькое осознание окатывает меня, как ледяная вода.

В резиденции Эрика я чувствовала себя свободнее, чем в своем собственном доме.

Эта мысль поражает меня с поразительной ясностью. Даже будучи его пленницей, даже зная, что он мой враг, я имела больше автономии в этих комнатах, чем когда-либо под крышей моего отца. Эрик спросил, чего я хочу. Он слушал, когда я говорила. Он дал мне пространство двигаться, думать, выбирать — даже если этот выбор был ограничен.

Здесь у меня вообще нет выбора.

Я натягиваю простое черное платье, мои движения механические. Ирония настолько острая, что режет. Я провела недели в том особняке, планируя побег, отчаянно желая вернуться к тому, что я считала своей жизнью. Но это не моя жизнь —