Читать книгу - "Я сломаю тебя - Джиджи Стикс"

Чаппи понуро поднимается с кровати и направляется к двери.

Выходя в коридор, он говорит:

— Я зайду к тебе позже, на случай, если ты передумаешь.

— Не передумаю.

Когда он оборачивается ко мне и подмигивает, я мысленно отмечаю, что нужно подпереть дверь стулом и положить нож под подушку. Если он вернётся, пока я сплю, его ждёт неприятный сюрприз.

Спустя несколько часов я просыпаюсь в полной растерянности. Я стою в темноте, едва удерживаясь на шатком стуле. Мои глаза привыкают к лунному свету, проникающему в комнату через окно, и я вижу фигуру в капюшоне, стоящую у двери.

Меня бросает в дрожь от холода, по спине бегут мурашки. Я подаюсь вперёд, отчего стул скрипит, и чувствую, как кто-то резко дёргает меня за шею. Мои пальцы хватаются за толстую верёвку, обвивающую моё горло.

— Что происходит? — шепчу я, едва шевеля губами.

— Это твоё наказание, — рычит низкий угрожающий голос.

ТРИДЦАТЬ ОДИН

Тюрьма штата Олдерни

Дорогая Аметист,

Я рад, что ты наконец получила игрушку. Да, она очень реалистичная. Каждый изгиб, каждая вена, каждый миллиметр — точная копия того, что принадлежит тебе. Прежде чем ты спросишь — не стоит показывать её в соцсетях. Наша близость священна. До самой моей смерти и после неё мой член и его копии будут служить только для твоего удовольствия. Я верю, что ты чувствуешь то же самое. Если ты этого не сделаешь — любой мужчина, который к тебе прикоснётся, либо лишится частей тела, либо умрёт.

Отвечаю на вопросы фанатов:

Мой любимый цвет — красный. Его точный оттенок в шестнадцатеричном коде — #330000. Он так сильно напоминает мне засохшую кровь моих врагов. По этой же причине я люблю торт «Красный бархат».

На последнее блюдо я бы не выбрал печень, бобы фава и кьянти. Это была бы ты. Я бы поглотил каждый сантиметр твоего восхитительного тела — от твоих сочных губ до твоей прелестной киски. Я бы слизывал твои соки, пил твою мочу, слизывал твой пот. Ни одна частичка тебя не осталась бы нетронутой.

Если тебя нет в меню, я выберу крок-мадам с копчёным лососем и хрустящим шардоне.

А вот и то, чего ты так ждала. Не допусти, чтобы эти письма попали не в те руки.

Отец сделал мне два предложения.

Первое — учиться в той же средней школе, что и старшие братья, и снова терпеть те же мучения: ежедневные избиения, унижения, засады в коридорах, плевки в еду, поджоги одежды, пока я сплю. Всё то же самое, только теперь они были бы старше, сильнее и злее.

Второе — поступить в школу для элитных учеников, где я мог бы начать всё с чистого листа.

Мне было десять лет. Я всё ещё боялся, что меня накажут за то, что я причинил боль его драгоценному сыну. Если бы я знал, что второй вариант будет стоить мне души, я бы выбрал ещё восемь лет ада с моими братьями.

Эта так называемая элитная школа была местом, где детей готовили к тому, чтобы они стали убийцами. Не просто физически сильными или умными — а именно убийцами. Там учили не только стрелять, резать, душить и взрывать. Там учили не чувствовать. Учить ребёнка убивать без колебаний, без сожаления, без малейшего следа эмпатии — это искусство. И они были в этом мастерами.

Ты уверена, что хочешь узнать больше?

Ксеро

P.S. Я рад, что игрушка наконец пришла. Приготовь её к нашему следующему звонку. Я хочу слышать каждый твой вздох, каждый влажный звук, каждый стон, когда ты будешь брать её глубже. Медленно. Без спешки. Представляй, что это я. Представляй, что я уже рядом. Что я никогда не уйду. Жду твоего голоса.

ТРИДЦАТЬ ДВА

АМЕТИСТ

В одно мгновение я из полусонного состояния впадаю в слепую панику. Вздрагиваю, раскачиваюсь на стуле, и он стонет под моими ногами. Я наклоняюсь вперёд, но меня тянет назад за верёвку на шее.

Не за верёвку.

За петлю.

Холодная паника растекается по моим венам, превращая кожу в лёд. Каждый нерв в моём теле пульсирует, и я чувствую себя оголённым нервом. Ощущения охватывают мой клитор, хотя ни одна часть моего тела не находит эту ситуацию эротичной.

Одно неверное движение — и стул подо мной перевернётся, и я останусь висеть. Я могу задохнуться или, что ещё хуже, сломать шею.

Прохладный воздух обволакивает мою кожу, заставляя соски напрячься. Фигура в тени шевелится, словно заинтригованная.

Чёрт.

Он что, раздел меня догола?

— Ксеро? — шепчу я.

Он наклоняет голову.

Я моргаю снова и снова, пытаясь заставить глаза приспособиться к темноте. Глаза всё ещё не хотят фокусироваться, не успев за тревожными мыслями.

Стул под моими ногами снова скрипит, грозя развалиться от малейшего движения. Напрягая мышцы ног, я заставляю себя сохранять равновесие.

— Почему ты это делаешь? Из-за свадьбы?

Молчание затягивается на несколько бешеных ударов сердца. Напряжение нарастает, пока каждый волосок на моём теле не начинает дрожать, побуждая меня сделать что-нибудь — что угодно — чтобы вырваться на свободу. Я завожу руку за голову и изучаю очертания узла. Он состоит из петель и витков, сплетённых так туго, что мне не распутать их пальцами.

Верёвка тянется к крепкому на вид светильнику, который поблёскивает в лунном свете. Похоже, единственный выход из этой передряги — убедить Ксеро отпустить меня или обрушить потолок.

— Ты поддалась искушению, — говорит он таким хриплым и низким голосом, что я едва узнаю в нём голос Ксеро.

У меня учащается дыхание.

— Поддалась искушению чему?

Он не отвечает, и я пытаюсь заполнить паузу. Это не может быть из-за Гэвина. Я наотрез отказалась от его ухаживаний. Единственный мужчина, который достаточно горяч, чтобы соблазнить меня, — это священник, живущий у миссис Бейкер, но наш разговор был недолгим.

— Разочарование, — говорит он.

У меня внутри всё переворачивается.

— Я не понимаю, о чём ты.

— Тогда позволь мне освежить твою память.

Что-то пульсирует у меня между ног, дразня набухший клитор. Волны удовольствия прокатываются по моему телу, заставляя дрожать. Я дёргаюсь и качусь вперёд, едва не теряя равновесие. Задыхаясь, я раскидываю руки в стороны, чтобы сохранить равновесие.

— Что за чёртовщина? — кричу я.

— Молчать, — рявкает он. — Если только ты не хочешь, чтобы я наказал Релейни и Иезекииля.

У