Читать книгу - "Щенок - Крис Ножи"

в глазах. Только «Мы» медом касается языка, разливается лавой в венах, и кровь вскипает, сжигая жилы. Да, любимая, мы, ты занесла руку, и ладонь твоя крепко держала нож. Ты об этом планируешь в милиции рассказать?

— Человека? — Даня морщит лоб, и сомнение сквозит в голосе. — Еще скажи, добропорядочного гражданина. Не было там человека, Дана, — он кладет подбородок на девичье плечо, целует шею. — Пришло чудище, и оно пришло за твоей душой, но я ее не отдам, — еще один поцелуй, и Даня шепчет: — Никому не отдам. Тебе не нужно сейчас на работу. Останься. У нас есть дела, — улыбается в кожу, целует влажно. — Много дел.

Не убегай, я ведь столько сделать с тобой хотел.

Дана пытается настоять, собрать себя в нормальную по кусочкам. Встает снова у зеркала, подводит губы помадой — розовой такой, бледной, но тремор внезапно бьет в пальцы, и получается черт-те что, длинная полоса до самой щеки. Дрожь в руках сбивает «Ново-Пасситом», за которым Даня сбегал в ее квартиру. Дана собирается уходить — и вопрос между ними стоит острый, такой, что обоюдно колет грудь. Даня мог бы подать ей нож — лезвием на себя, — но и так знает: Дана вооружена.

Стоит дать слабину перед подружкой этой дебильной, Олей (и перед кем! той, что бросит ради крепкого члена?), стоит дрогнуть — и слова польются легко, как весенний ручей, потому что вина угольком прожигает нутро. Еще немного — и проскользнет наружу из обугленной дырочки в сердце. Хуже — если Дана сделает это специально, если выйдет из дома и пошагает не в сторону редакции, а в сторону милицейского участка. Дана, наверное, в самом деле получит небольшой срок за превышение самообороны, но Даня отправится «пыжиком» в «Черный дельфин» или «Полярную сову», как называют таких по сокращению от пожизненного срока. Там научат передвигаться раком — мордой в пол и руками за спину, в воздух. Что он там станет делать? Шугать сокамерников, что задушит ночью? Шутка, конечно, если Дана пойдет к ментам, Даня отправится к праотцам: чиркнет запаской себе по шее или, лучше, найдет того варщика, если еще живой, перетянет бицепс ремнем с джинсов, сожмет кулак на раз-два, и кровь наполнит шприц, и Даня пустит по вене яд, чтобы уйти по-тихой, –

потому что если вдруг не судьба быть с Даной, значит, никакой судьбы и не надо.

Но он все равно не останавливает, молчит, когда Дана, уходя, застывает в дверях, замешкавшись, смотрит темными раскосыми глазищами, потому что и говорить ничего не надо: ему остается верить, что выбор вчера был сделан. Не уйдешь, Даня себя убеждает, теперь мы связаны одной цепью — и смертью, и жизнью, он рассматривает область над линией джинсов, где (господи, ну пожалуйста!) уже делятся клетки. Он знает, что сперматозоиды активны еще день-два, он ведь листал «Биологию» — если чуда еще не случилось, он постарается снова, и снова, и снова, и снова. Дана запахивает шубку, пряча плоский еще живот, она стоит в дверях, застыла столпом — жена Лота, обернувшаяся на Содом. Даня улыбается, поднимает взгляд, получается как-то по-щенячьи жалко, моляще: «Не уходи, соври, что болеешь». Но нож — у Даны, всегда был, и лезвие всегда направлено парню в сердце, и Даня принимает это с покорностью мученика.

Ведь то, что она решит, это и есть судьба.

Только у Даны трясутся руки. Можно намазать губы, но не скроешь дрожь; можно надеть блузку, но ткань не станет тюрьмой для обличителя в клети ребер; можно натянуть улыбку даже и нормальность носить как маску — а чего нет, можно все, — однако придется сжать зубы, чтобы не проорать: «На помощь!» Закрыв обратно дверь, Дана медленно плетется в объятия Дани, утыкается лбом в грудь — и если нож всегда у Даны, она только что спрятала лезвие в ножны и ответила: «Я нас не выдам».

У Даны трясутся руки, поэтому СМС Ольге пишет сам Даня: «Олечка, приболела:(Предупреди, пожалуйста, Нину Александровну, что сегодня пусть за текстами сама присмотрит». У Даны трясутся руки, поэтому Даня позаботится обо всем — и теплый чай в постель (поставил на пол у кровати, у своей кровати, потому что Дана тут же проваливается в сон), и встреча риелтора.

Вот тогда, спустя несколько часов, когда Дана тревожно вздрагивала от кошмара, в квартиру номер девять на такси с желтыми наклейками «Максим» приехала Лариса Николаевна.

Даня открывает дверь — улыбается в тридцать два зуба, пропускает внутрь. Запыхавшаяся — пойди, попробуй такие толстые ноги поперебирай, — со свекольным румянцем на щеках и винной помадой, похожая на доброго порося, Лариса Николаевна вваливается в квартиру, и от нее пахнуло крепким морозом и коньяком. Поправив мутоновую шапку с бровей и шмыгнув сопливым носом, женщина тянет молнию до самых колен, склоняется, вытягивая заевший замочек.

— Чем это пахнет у вас? — пальцы, красные и толстые, как шпикачки, никак не справляются с собачкой, и она просто дергает полы пуховика в стороны. Снимать верхнюю одежду Лариса Николаевна брезгует — это видно по тому, как скуксила нос, когда взглянула на вешалку. Дело не в чистоте — у Дани с пола есть можно, просто Лариса Николаевна презирает бедность и кичится состоянием, сколоченном на обманутых стариках. Она освобождает белые, рыхлые кольца шеи от шарфа, и массивный гранат в золотых тисках, застрявших в жирных складках пальца, блестит кровью.

Опять принюхивается, замечает Даня. Видит, как морщится нос, как ползут к переносице брови. Терпеть недовольно поджатые губы тяжеловато, хочется сдерзить и вышвырнуть из квартиры, но в объявлении черным по серому написано: сделки любой сложности, поэтому Даня обнажает зубы в самой милой своей улыбке.

— Да так, — Даня пожимает плечом, — фарш молол на беляши.

— А-а-а, я и чувствую — мясным душком дает, — она приосанивается, оглядывается. — Ремонт затеял? Перед продажей-то надо было хоть обои посвежее поклеить.

Выуживает из сумки обычный компактный «Кэнон» в цвете металлик, щелкает коридор, заглядывая в блеклый экранчик, и Даня стоит за ее спиной. Снимает место преступления. Менты комнату Андрея оцифровали так же. Вспышка на секунду выхватывает из мрака пожелтевшую от времени газету, крупные заголовки и черно-белые фото. Переваливаясь, как утка, Лариса Николаевна подходит к ванной — открывает дверь и машет перед носом пухлой ладошкой.

— Господи, — выдыхает она, вытянув губы трубочкой, и мгновенно скукоживается, становится похожей на припудренную курагу. — Вы че здесь, дезинфекцию проводили?

— Ванная же. — Даня упирается косяком в плечо. — Тут всегда так.

Щелчок, вспышка, дирижабль им. Ларисы Карпенко