Читать книгу - "Узник проклятого замка - Екатерина Мордвинцева"

душу? Здесь? Сейчас? Когда он был на грани уничтожения? Это было равносильно самоубийству. Или… единственному спасению.

Он посмотрел на Элис. Она стояла перед ним, её лицо было испачкано пылью, в руке она сжимала край своего платья, но в её глазах не было страха за себя. Только страх за него. И вера. Безумная, упрямая вера в него.

В этот миг чёрный свет артефакта вспыхнул с новой силой, и Адриан почувствовал, как что-то внутри него рвётся с мучительной болью. Он больше не мог держать оборону. Он больше не мог прятаться.

И тогда он закричал. Не от боли. Не от ярости. Он выкрикнул то, что таилось в самой глубине его души, под всеми слоями защиты, то, в чём он боялся признаться даже самому себе. Он крикнул это, глядя прямо в её глаза, в эти «невыносимо земные», полные жизни и сострадания глаза:

— Я БОЮСЬ!

Его голос, сорванный, хриплый, оглушительно громкий, потряс воздух. Даже Людвиг вздрогнул.

— Я БОЮСЬ! — повторил Адриан, и слёзы, которых не было триста лет, наконец вырвались наружу, оставляя влажные дорожки на его пыльном лице. — Я боюсь мира без тебя больше, чем вечности в этих стенах! Я боюсь свободы, потому что не знаю, кто я без этих цепей! Я боюсь, что если ты увидишь всю мою трусость, всю мою гнилую, испорченную веками суть, ты отвернёшься! Я БОЮСЬ быть спасённым, потому что тогда мне придётся жить! И я не знаю, как! Я НЕ ЗНАЮ, КАК!

Это был не просто крик. Это был разрыв. Разрыв плотины, сдерживавшей океан страха, стыда, одиночества и… надежды. Это была его душа, вывернутая наизнанку, голая, дрожащая, уродливая и прекрасная в своей ужасающей искренности. Он не говорил о любви. Он кричал о своём страхе её потерять. О своём страхе перед жизнью, которую она олицетворяла.

И это, эта незащищённая, сырая правда, ударила в артефакт с силой, которую не могла дать никакая магия.

Чёрный диск задрожал. Его пульсации стали хаотичными. Затем на его поверхности появилась трещина — не физическая, а светящаяся, золотисто-белая. Трещина росла, разветвлялась, и из неё хлынул не свет, а… тишина. Абсолютная, чистая тишина, которая поглотила чёрное свечение. Свет и тьма схлестнулись в беззвучном взрыве прямо над диском, и затем артефакт с тихим щелчком рассыпался в горстку безвредного пепла.

Наступила тишина. Настоящая. Без стона дома, без гула магии. Только тяжёлое дыхание Адриана и тихий треск оседающих камней.

Он стоял, всё ещё прислонившись к стене, слёзы текли по его лицу, но он даже не пытался их смахнуть. Он смотрел на Элис, и в его взгляде не было ни гордости, ни стыда. Было только изнеможение и вопрос. Вопрос, на который у него не было ответа.

Элис подошла к нему. Медленно. Она подняла руку и осторожно, как к раненому зверю, прикоснулась ладонью к его мокрой щеке.

— Вот видишь, — прошептала она, и её голос дрожал. — Ты знаешь, как. Ты только что показал мне. Это и есть жизнь. Это и есть быть человеком. Бояться. И говорить об этом.

Он закрыл глаза, прижавшись щекой к её ладони. Его тело всё ещё дрожало от отдачи.

— Я… я сказал…

— Да, — перебила она. — Ты сказал. И артефакт разрушился. Потому что он не мог выдержать… такой искренности.

Людвиг, отложив вазу, осторожно подошёл к потерявшему сознание барону и его связанным портьерами людям, с видом человека, которому предстоит уборка после особенно буйного праздника.

— Полагаю, — сказал он сухо, — мы вызовим местного констебля? Или… у нас есть другие методы избавления от мусора?

Адриан, не открывая глаз, слабо махнул рукой.

— Вызови констебля. И скажи… скажи, что на поместье напали грабители. И что они понесут наказание. По человеческим законам.

Это было ново. Признание человеческих законов. Признание мира за стенами.

Элис стояла рядом с ним, её рука всё ещё лежала на его щеке, а сердце билось в унисон с его прерывистым дыханием. Проклятие не пало. Но самый страшный камень его фундамента — страх быть увиденным — только что был вырван с корнем и брошен в лицо врагу. И победил. Теперь предстояло всё остальное. Но теперь они, возможно, могли делать это вместе. Не как спаситель и жертва. А как два человека, которые боятся, но больше не боятся бояться вместе.

Глава 24

Тишина, наступившая после уничтожения артефакта, была иной. Не тяжёлой, не могильной, а звонкой, хрустальной, будто воздух сам по себе вибрировал от только что случившегося катарсиса. Даже привычные скрипы Вальграфа звучали иначе — не как стоны, а как вздохи облегчения. Пыль, поднятая боем и разрушением, медленно оседала в лучах послеполуденного солнца, пробивавшегося сквозь разбитые окна холла.

Адриан всё ещё стоял, прислонившись к стене, но теперь его дыхание стало ровнее. Слёзы высохли, оставив на его лице лишь бледные дорожки на фоне пыли и копоти. Он смотрел на горстку пепла, оставшуюся от диска, потом на Элис, потом на свои руки — целые, не распадающиеся. Он сделал шаг в сторону от стены, неуверенно, будто проверяя, выдержат ли его ноги. Выдержали.

Людвиг уже занимался «утилизацией». Барон фон Штайниц, очнувшись от удара подносом, был связан собственным же галстуком и поясом от плаща (Людвиг проявил неожиданное мастерство в импровизированных путах). Его наёмники, освобождённые от объятий портьер, сидели в углу, прислонившись друг к другу, с тупым, потрясённым выражением лиц. Сам Людвиг, с лицом, выражавшим глубокое, почти философское отвращение, набирал номер в старом настенном телефоне, чтобы вызвать полицию из ближайшей деревни.

— Признание, данное под угрозой смерти, всё ещё является признанием, — сказал Адриан тихо, глядя на Элис. Его голос был сорванным, хриплым, но в нём не было ни сарказма, ни защиты. — Я сказал это. И я… не исчез. Более того, я чувствую…

Он не закончил. Он подошёл к одному из высоких окон, от которого остались лишь рама и осколки стекла на полу, и протянул руку. Не за пределы — просто в поток воздуха, входившего снаружи. Он стоял так, закрыв глаза, лицом к ветру.

— Я чувствую… границу. Она всё ещё здесь. Но она… дрожит. Как натянутая струна, которую только что задели. — Он открыл глаза и обернулся к ней. — Проклятие раскололось. Но не пало. Оно требует… завершения.

Элис подошла к нему. Её сердце колотилось от предчувствия.

— Что оно требует?

Он посмотрел на неё долгим, пронзительным взглядом, в котором смешались страх и новая, хрупкая решимость.

— Последнего шага. Не твоего. Моего. Ты… сделала всё, что могла.