Читать книгу - "Демонические наслаждения - Марго Смайт"

Эта нависающая фигура в зеркале, поднимающаяся из дыма, приближается ко мне всё ближе и ближе. Короткие чёрные рога, пылающие красные глаза, острые зубы, оскаленные в жестоком разрезе рта. Огромные руки с длинными когтями тянутся ко мне сквозь поверхность зеркала.

Я не могу сбежать от него.

Мне негде от него спрятаться.

Он уже завладел моим телом.

Теперь он пришёл за моей душой.

— Хотела бы я увидеть тебя в твоём истинном облике, — сказала я Сангрэлю вчера, будто мимоходом, словно эта мысль только что пришла мне в голову и вовсе не была тщательно продумана и важна.

Мы только что вернулись из часовни, свет в передней ярко горел над нашими головами, углубляя линии на его лице. Я была истощена почти до изнеможения. Когда действие обезболивающих постепенно сходило на нет, свежая метка на моей груди начинала пульсировать болью.

Я ожидала, что он сразу меня раскусит и откажет, но вместо этого он улыбнулся.

— А что, если я скажу, что ты можешь не только увидеть, но и почувствовать настоящего меня?

В ответ я лишь выжидающе улыбнулась, слегка наклонив голову и прикусив губу, показывая ему, а не словами объясняя, насколько мне нравится эта идея.

— Моя порочная прелесть, — он обхватил моё лицо ладонью и провёл большим пальцем по моей нижней губе. — Я испорчу тебя для всех смертных мужчин.

Теперь мы в спальне, и я наблюдаю, как знакомое лицо моего мужа меняется, когда Сайлас отступает, а Сангрэль берёт под контроль его черты. Желание уже ритмично тянет мой клитор, а предвкушение пульсирует в самой моей глубине.

— Я вижу, ты уже принесла зеркало, — говорит он, когда его преображение завершено.

— Сегодня подходящий день для этого, — замечаю я. — Двадцать четвёртое февраля.

Это Драгобете, языческий праздник, посвящённый любви и началу весны — румынский фольклорный аналог Дня святого Валентина.

— Ты права. Идеальная ночь, чтобы растянуть твою красивую киску и заставить её рыдать о каждой капле моей спермы.

Он возвышается надо мной, скрестив руки на груди, мышцы напряжены. Но каким бы внушительным он ни был, я больше не чувствую ни капли страха в его присутствии. Может, дело в том, как он стоит — плечи чуть ссутулены, будто он тянется ко мне в притяжении. В его позе нет ничего угрожающего. А может, дело в том, что я научилась связывать его кривоватую, хищную ухмылку с удовольствием. В любом случае, даже зная, что собираюсь сделать, я не боюсь.

Он тяжело вдыхает, бросая взгляд на зеркало, прислонённое рядом с кроватью к кухонному стулу, который я притащила сюда снизу. Между его бровями появляется обеспокоенная складка. Затем его взгляд снова возвращается ко мне, излучая редкую интенсивность.

— Если мы это делаем, ты будешь хорошей папочкиной девочкой и сделаешь в точности то, что он тебе скажет, верно?

Делаю шаг назад, ближе к кровати, её чёрные атласные простыни аккуратно застелены и отражают свет лампы на прикроватной тумбочке.

— Да, Папочка.

Я чувствую себя взбудораженной и словно пьяной, сдерживая смешки, готовые вырваться из самой глубины груди. Но, если подумать, я понимаю, что сегодня не выпила ни капли вина. Твою мать, это впервые за долгое время.

— Ты будешь держать глаза на зеркале, — его голос как бархат и гравий, а взгляд прожигает мою душу.

— Да, Папочка.

Он хватает меня за подбородок, заставляя смотреть на него, в жесте, который так же привычен для меня, как и неотразим. Всё ещё странно — и странно льстиво — осознавать, что он выкачал это из того, что осталось от души Сайласа, именно потому, что мне это всегда нравилось.

— Я постараюсь сдерживаться. Но ты должна сказать, если я причиняю тебе боль. Слишком сильную, — он проводит большим пальцем по моим губам. Электричество пронзает меня, и я закрываю глаза с тихим стоном.

— Ты же знаешь, что для меня никогда не бывает слишком много, — возражаю я сладким голосом.

Он решительно качает головой.

— Ты ещё не была со мной так, Роксана, — говорит он, линия его рта сурова в тщательно выверенном обрамлении щетины. — Мне нужно, чтобы ты держала меня в узде. Если буду неосторожен, я могу уничтожить тебя удовольствием.

— А разве это не прекрасный способ умереть? — я мягко прикусываю его большой палец, и он вздыхает с видом страдания.

— Ложись на кровать, — приказывает он и шлёпает меня по ягодице, когда я поворачиваюсь.

Острая боль расходится по телу и всё ещё жжёт, когда я плюхаюсь на спину на прохладные, успокаивающие атласные простыни.

— Глаза на зеркало.

Поворачиваю голову в сторону, не удивляясь, когда встречаю в изящной чёрной раме своё тенистое отражение — выглядящее моложе и красивее, чем когда-либо. Спальня вокруг неё темнее и лишена всякой мебели, кроме кровати. По стенам тянутся бра с чёрными свечами.

Я слышу шорох его шагов по ковру, когда он приближается — медленно, в его походке заметна нерешительность.

— Теперь ты сможешь увидеть меня в зеркале. Не бойся, порочная прелесть.

— Не буду, — обещаю я, и это правда.

Меня всю покалывает от нервного предвкушения, дыхание сбивается, сердце бьётся быстро, а в глубине собирается текучее возбуждение. Но среди множества моих нынешних эмоций нет ни следа ужаса, потому что правда в том, что я чувствовала себя в безопасности с Сангрэлем и спокойнее рядом с ним, чем с кем-либо другим, с того самого момента, как он предложил мне вторую сигарету в той уборной несколько месяцев назад. Возможно, в моей крови всегда было отдавать предпочтение обществу демонов, а не людям.

Он делает ещё один шаг.

И наконец я вижу его.

Он огромен. Намного выше метра девяносто двух Сайласа и шире в плечах. Всё его тело словно создано, чтобы внушать страх. Человекообразный, сухой и выточенный, его окутанная дымом фигура излучает неестественную силу. В его коже есть каменно-серый оттенок, но с пылающими понтонами, из-за которых мне кажется, будто под земной корой струится лава.

Его лицо выглядит… как лицо красивого мужчины, который ни разу в жизни не испытывал ни одной доброжелательной эмоции. Ни морщинок от улыбок, ни складок сострадания. Лишь тёмные, жестокие глаза, как бездонные ямы, точёная челюсть и беспощадная линия рта.

Он снимает свой плащ, позволяя тому упасть на пол, но брюки оставляет.

— Глаза на зеркало, детка, — напоминает он голосом мягким и хриплым одновременно. — Вот так, хорошая девочка.

Когда он склоняется надо мной, обжигающий жар его тела