Читать книгу - "Завет, или Странник из Галилеи - Нино Риччи"

Никогда раньше я не видела ничего подобного, не слышала даже каких-либо разговоров или слухов, которые любят в Иудее. Тем более мне было странно признаться самой себе, что эти события отдалили меня от Иешуа, я как будто бы узнала совсем другого человека, обладающего какой-то непонятной силой. Мне было странно, что он никогда не говорил с нами о своих способностях, может быть, считал, что мы пока еще не готовы понять это. Но потом мне стало ясно, почему он избегал подобных разговоров. Как только слава о нем как о целителе стала распространяться, это тут же повлекло за собой обвинения в колдовстве и святотатстве. В Цефее старейшины требовали его изгнания, обвиняя, что он берет на себя смелость делать то, что дано одному Богу. Только Бог может поразить болезнью и только Бог может исцелить, настаивали они. Кто-то был возмущен тем, как может Иешуа, верящий в загробную жизнь, как в нее верили, например, фарисеи, лечить обреченных, то есть отодвигать столь желанную для них встречу с Богом.

На все обвинения Иешуа твердо отвечал, что исцелить больного или нет, решает Господь, а не он. Было, однако, достаточно много людей, которым Иешуа ничем не смог помочь. В чем была причина, никто не мог сказать: в тяжких грехах, или в маловерии, или в неведомом никому промысле Божьем — этого не знал никто, в том числе и Иешуа. То, что далеко не каждый получал исцеление от Иешуа, навлекло на него и обвинения в мошенничестве, дескать те, кто исцелились, и так бы со временем выздоровели с Божьей помощью. И Иешуа отвечал им, что раз он не берет никакой платы и не просит благодарности, а просит лишь воздать хвалу Богу за его милость, то удивительно, что кто-то в этом видит мошенничество. Но многие продолжали обвинять Иешуа и даже пытались восстановить против него народ, напоминая, что Писание порицает целительство как дьявольское дело. Но всем в округе было известно, что сами обвинители втайне обращались к знахарям, когда имели в них нужду.

Враги Иешуа не смогли расправиться с ним, хотя очень хотели. Их никто особенно не слушал, а все из-за того, что народ очень сильно нуждался в лекаре, который умел бы лечить и никого при том не обманывал бы. Я сама была свидетелем тому, как матери приносили к Иешуа больных детей: кто был с глистами, кто с лихорадкой, во множестве приводили припадочных или людей, жестоко страдающих от незаживающих, гноящихся и смердящих язв. Иешуа всем был готов помочь, и ему это удавалось. Помогал он в основном беднякам, которые готовы были заплатить свои последние гроши и платили их зачастую обычным шарлатанам, понятно, что безрезультатно. Мне самой с раннего детства внушали, что судьба наша в руках Божьих и что искушение ее изменить исходит от дьявола, но как может Писание, думала я, запрещать то, что приносит людям добро? Меня учили также, что болезни — это проклятие, налагаемое на людей за грехи, и, следовательно, страдалец заслуживает свою участь. Но Иешуа говорил иначе, он говорил, что не может заслуживать такую участь безвинный младенец и не может семья заслуживать голодную смерть, если единственный кормилец тяжело болен. Слушая рассуждения Иешуа и полностью доверяя ему, я начинала верить, что больных Господь карает за грехи ничуть не больше, чем здоровых.

Как раз тогда Иешуа и начал посещать колонию прокаженных в Арбеле. Поначалу он старался делать это незаметно, и даже самые близкие люди не знали, куда он ходит и зачем. Но постепенно о его визитах в лепрозорий стало известно многим, и Иешуа в конце концов перестал таиться. Он никого не брал с собой, и мы лишь по слухам знали о том, что обитатели очень радуются его появлению и многие получили от него исцеление. Мы же в своем кругу долго недоумевали, почему Иешуа окормлял своими заботами именно прокаженных, ведь Закон запрещал даже приближаться к ним. Шимон объяснял нам, что так Иешуа учит нас судить не о внешности человека, а о его внутренней сути, как сам он часто говорил нам. Но мне казалось, что это не совсем так. Не знаю, смогу ли я объяснить то, что я поняла, наблюдая за Иешуа, но мне кажется, что именно человек в его физическом обличии был важен для Иешуа, когда он лечил больных. Он не гнушался гниющей плоти прокаженных, но, наоборот, стремился излечить ее. Стоя подле него, когда он помогал больным, я своими глазами видела, как он, ни минуты не колеблясь, без содрогания и брезгливости возлагал руки на далекую от совершенства плоть, больную, кровоточащую, грязную.

Однажды Иешуа позвали помочь роженице. С ним было лишь несколько человек, в том числе и я, единственная женщина. Роженица была молодой язычницей, чья семья жила в хижине в горах у Гараб. Роды шли очень тяжело, вероятно, из-за неправильного положения плода, и молодая женщина страшно мучилась. Перепуганный муж послал за Иешуа, и правильно сделал: если бы не Иешуа, то его жена через час была бы уже мертва. Иешуа делал все возможное в таких случаях, но женщина потеряла слишком много крови, была обессилена болями и собственным криком, жизнь еле теплилась в ней, и надежды на то, что она выживет, было очень мало. Как ни старался Иешуа, ему не удалось спасти ребенка, тот родился мертвым, но женщина осталась жива. Все это время я была рядом с Иешуа и помогала ему, чем могла: вытирала лужи крови, убирала испражнения и не переставала удивляться. На лбу Иешуа выступила испарина; я поразилась тому состраданию, с каким он забрал от женщины мертвое дитя. Я впервые видела, как человек, тем более мужчина, выполнял такую грязную работу ради спасения жизни какой-то язычницы. Мы трудились бок о бок в зловонной, грязной хижине, где меня внезапно охватило чувство единения — я и Иешуа были одним целым. Я вспомнила, как он учил нас не разделять ничего на чистое и нечистое. Нельзя, говорил он, подразделять вещи на те, которые надо беречь и хранить, и на те, которые можно отбросить без сожаления, но надо принимать жизнь в целом, такой, как она есть. И теперь, стоя подле него, я думала, что, может быть, сейчас настало время для моего и нашего испытания. Иешуа ведь никогда не брал меня с собой в лепрозорий, что мне было немного обидно, и не там я больную плоть чужого человека прочувствовала как свою собственную.

Среди сотен людей, получивших исцеление от Иешуа, было множество тех, кто воспринял случившееся с ними и дар Иешуа как знак милосердия, проявленного к ним Господом. Они всем сердцем восприняли учение Иешуа и пошли за ним. Но были и те, которые покидали его разочарованными и озадаченными, обманутые в надеждах излечить то, что только Бог может излечить по милости своей, будь то слепота или бесплодие. Я не могу припомнить, однако, чтобы Иешуа отказал кому-либо в просьбе о помощи, приходил ли к нему еврей или язычник, богач или бедный, или потребовал бы в качестве платы стать его последователем. Однажды к Иешуа обратилась одна женщина, она не раскрывала своего имени, но ходили упорные слухи, что та принадлежит семье Ирода. Все ожидали, что Иешуа сурово откажет ей из-за Иоанана, который в то время находился в заточении. Но Иешуа отнесся к женщине так, как отнесся бы к любому другому человеку, пришедшему за помощью; это, конечно, стало потом поводом для разных кривотолков, например об особом покровительстве Ирода. Впрочем, многие соглашались с тем, что Ирод не трогал Иешуа вовсе не из благодарности, а из-за боязни народного возмущения.

Последнее время количество почитателей и последователей Иешуа — или считающих себя таковыми — увеличилось настолько, что мы иногда не знали, сколько человек будет сидеть с нами за одним столом за совместной трапезой и сколько вызовется сопровождать нас в пути. Как-то в один из вечеров Иешуа собрал всех на берегу озера, нас было много, десятка два людей. После общей трапезы Иешуа как будто бы ожидал чего-то или кого-то: он не разрешал нам расходиться и даже не дал засветить лампы. Огонь костра медленно затухал, берег окутывала ночная тьма. Ветер доносил с окрестных полей запах дыма, смешанный с пряным ароматом иссопа. Мы сидели и слушали тишину.