Читать книгу - "Принцип злой любви - Алена Воронина"

Я купила сок, а Егор Михайлович колу, такие посетители явно не порадовали официантку. Но ей весьма скоро пришлось заняться делом — в кафе ввалилась компания молодых людей, которые громко смеялись, вместо разговора кричали и с особым удовольствием везде, где можно и нельзя, вставляли мат.

— Расскажите, что вы видели в ресторане.

Опять!

В памяти всплыл тот вечер. Здесь, разумеется, было не «Дворянское гнездо». Простая пластиковая мебель, грязновато-бежевая плитка вместо дубовых панелей, добротных удобных кресел и диванов. Егор, так похожий на Артема, кисть его правой руки лежит на краешке стола, может быть, он тоже бы пальцами перестукивал, как и Артем тогда, но он не…

Не что?

Не нервничает? Не торопится?

Хм…

Если ты сидишь с любимой женщиной, которую знаешь давно, и прекрасно понимаешь, что ты ей не безразличен, и в свою очередь она знает обо всех твоих проблемах и делах, разве ты будешь нервничать и уж тем более торопиться?

— Виктория...

— Извините, задумалась, — я прокашлялась. — Было уже достаточно поздно, ближе к полуночи. Народу было не так чтобы много. Я не могу сказать, были ли ваш брат и женщина там, когда я приехала к подруге, потому что пару заметила не сразу. Они сидели за столиком на двоих. Ваш брат ко мне вполоборота. Дама лицом. Та самая, что была в полиции… Короче, они вели себя как пара.

— И как вы это поняли? — парадокс, но Егор был абсолютно серьезен, задавая настолько глупый вопрос.

— Открытое проявление нежности, Егор Михайлович, — вспыхнула я (сама испугавшись своей реакции). — Вы обнимаете женщину, она вас.

— Понял. Что дальше?

— Ничего, мы с подругой уехали, пара осталась в ресторане.

— Почему вы заострили свое внимание на моем брате?

А можно я встану и уйду? Это же нормально, когда не хочется отвечать. Ну, правда? И вообще, я уже отвечала на этот вопрос. Однако индивид передо мной ждал.

— Есть такая книга, Егор Михайлович, называется «Лезвие бритвы», ее автор писал, что красота — наивысшая степень целесообразности. Тонкая линия, мера между всякого рода вещами. Так вот, я не знала Артема Михайловича лично, даже не говорила с ним ни разу, но наш мозг так устроен, что ищет идеальную середину в пропорциях лица, цвете волос, оттенке кожи. Лично для меня внешность Вашего, — сделала я акцент, — брата была именно этой тонкой линией. Могу лишь сказать, что это происходит на уровне инстинкта, и от людей обычно не зависит.

Егор Михайлович смотрел на меня со странным выражением.

— К сожалению уже после его гибели я узнала, что он был музыкантом и хорошим. Полагаю, для вас это не новость.

Мужчина как-то судорожно дернулся и отвернулся к окну.

— Кстати, у вас наверняка возник вопрос, откуда я об этом узнала. Сообщаю, от своей родственницы, которая, как оказалось, знакома с творчеством группы. Я прослушала большинство из репертуара Артема, выложенное в открытом доступе, и часть композиций группы. И мне безумно жаль, что не стало такого талантливого исполнителя и автора.

— Все это я знаю, — плечи Егора поникли.

Он опять отвернулся к окну, и долго смотрел на то, как поливает испещренный трещинами тротуар холодный осенний дождь. А я только сейчас заметила, что вокруг нас царит тишина. Нет. Группа молодых людей никуда не делась, и все также весело и наверняка громко что-то обсуждала. Совершенно точно, рты они открывали, но это было абсолютно беззвучно, зато, когда вдруг заговорил Егор, это было как гром среди тишины.

— Следственные мероприятия, как вы понимаете, были первоначально на «отвалите». Если бы наркотики или алкоголь в крови нашли, то еще быстрее бы закрыли дело. Все убеждены, что Артем сам это сделал, или это был несчастный случай. Им не надо было ничего искать. Достаточно доказать, что не было признаков насилия и присутствия в квартире посторонних. После того, как Войцеховская, та женщина, что вы встретили в ресторане и в полиции, появилась на горизонте, полиция немного зашевелилась. Но тоже не особо активно. Потому что у следователя в представлении о случившемся ничего не поменялось — Артем сам зачем-то шагнул вниз.

Егор тяжело вздохнул.

— А звук, вы говорили, вам послышался? Еще раз опишите его.

Я задумалась.

— Вы знаете, я пыталась для себя найти подходящее описание. Это было похоже на то, как ритмично прогибается лист жести под весом человека при ходьбе. Очень похоже. И я бы точно могла оправдать это наличием фиксаторов на ступенях в клубе, но, я… ммм… запомнила промежуток между этими звуками, и я с такой скоростью точно не спускалась, и навстречу мне никто не шел.

— Это могло быть от транспорта, например? — внимательно посмотрел на меня Егор.

— Да, или…

— Или…

— Глупо звучит, но очень похоже на шаги. Уж больно четкие интервалы. Быстрые шаги.

Он откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза.

— Дверь квартиры была закрыта изнутри. Внутри никого, следов пребывания других тоже нет. До крыши с пустого балкона не добраться. Значит, это либо из другой квартиры, либо с улицы. Может, туда, где вы стояли в тот момент, звук дошел искаженным. Но крыша — это невозможно, даже для физически развитого высокого мужчины, если он не каскадер, конечно.

Егор глубоко вздохнул. Мне кажется, несмотря на то, что мы сидели в помещении, из его рта вырвался при выдохе парок, будто вокруг минус десять.

— Хорошо, если предположить, что его толкнули, какой мотив? Долги? Ей богу, это смешно! Я бы ему помог. Да, я был бы зол, может морду бы ему начистил, но там не та сумма, чтобы с балкона сигать, это же бред! В творчестве что-то не ладилось? По словам той же Войцеховской и продюсера, все только набирало обороты и сулило богатство и славу, — его губы скривились. — Наркотики? Патологоанатом сказал, что он чист, как стекло. Девушка? Войцеховской явно деньги не нужны, — Егор мотнул головой.

— И никто после смерти Артема к вам не обращался? С необычными просьбами или ммм… угрозами? — последнее слово я почти прошептала, надеясь, что Егор не расслышал. Стало неприятно при мысли, что Михаилу Федоровичу будет кто-то угрожать. Мужчине и так тяжело.

А вдруг Саше и правда угрожали, а нам казалось, что она лапшу на уши вешает матери...

— Только долги. Артём занимал много, но у своих, продавал вещи, сдавал в ломбард. Родственники стали звонить отцу. Но чтобы угрожать, нет.

— Зачем он набрал столько долгов? — удивилась я.

— Не знаю, — Егор это почти прорычал. — Но явно не на себя он деньги тратил. Не было у