Читать книгу - "Вера, Надежда, Виктория - Иосиф Гольман"

– Марта, – сказала та. – Можно Маша, – виновато добавила она.

– Зачем же Марту звать Машей? – улыбнулась Вера. Она не разделяла мнения партии и правительства о коллективной вине высланных немцев и не испытывала к ним никаких враждебных чувств. Тем более что война давно закончилась.

– Все будет хорошо, Марта, – сказала Вера. – Пойду посмотрю вашего сына.

– Пожалуйста… – начала немка, но так и не сформулировала просьбу. Наконец выдавила: – Было четверо, осталось двое. И муж умер.

– Ничего, теперь все будет улучшаться, – поддержала ее докторша. Действительно, ходили слухи, что немцев хоть и не пустят обратно, но восстановят в гражданских правах. А то, что они умели закрепляться и выживать в любых условиях, они уже доказали.

Бледное лицо женщины разгладилось, и на нем появилось некое подобие улыбки.

«Бедняга», – пожалела ее Вера. Видно было, что женщине досталось…

Но ведь теперь действительно будет лучше. Вон карточки постепенно отменяют. Фильмы веселые в кино показывают. Да и каждый Новый год все далее отодвигает людей от прошедшей страшной войны.

Она прошла сквозь скрипучие двери главного входа. Этот вход ничем не отличался от выхода во двор или от входа в приемный покой, но все почему-то называли его именно так – главный.

В ноздри ударил привычный запах дезинфекции и лекарств.

Сразу стало хорошо на душе.

Это и есть счастье: каждый день заниматься тем, что радует тебя больше всего на свете.

– Как дела, Василий Гаврилович? – спросила она у пожилого фельдшера, который, заклеив языком здоровенную самокрутку, шел ей навстречу, на улицу, принять внутрь порцию едчайшего дыма.

– Нормально, Вера Ивановна, – улыбаясь, ответил он.

Они отлично ладили.

Старший фельдшер, может, и не фанател от своей работы, как его молодая коллега, но за прошедшие десятилетия прикипел к больничке накрепко. Да и чутье профессиональное у него имелось, густо замешенное на богатейшей практике.

– А чего там с немчиком? – спросила его Вера. Так, на всякий случай.

– Непонятно, – помрачнел Гаврилыч. – Я сам смотрел. Вроде ангина на выходе. Началась неделю назад, совсем глотать не мог. Сейчас легче. Но Колосов чего-то бурчит. Не нравится ему парнишка. Подозревает пневмонию.

«Так, – подумала Вера. – Начинается. Пневмония – это уже хуже».

Давно обещанные антибиотики, убивающие любые микробы, до сих пор до их больницы не доехали. Хотя в Москве, в клинике их мединститута, пенициллин уже стал почти обычным препаратом.

– А что, Владимир Леонидович еще не ушел? – Вера поняла, что у этой новости есть и приятная сторона.

– Нет пока. И не уйдет, наверное.

– Почему?

– Ну-у… – замешкался фельдшер.

Впрочем, Вера Ивановна уже и сама поняла причину служебного рвения коллеги.

Последние выходные Колосов употреблял столь активно, что даже его многострадальная жена не выдержала и выставила вещи любимого за порог. Вера сама видела, как доктор пришел в больницу с куцым ободранным чемоданчиком.

Вместо того чтобы посочувствовать коллеге, Вера неприлично обрадовалась. Супруга все равно доктора простит – куда ей деваться? – а иметь под рукой такого диагноста очень даже хорошо.

– Ладно, Василий Гаврилович, – сказала она. – Давайте травитесь своей махоркой. А потом мы с вами обход проведем.

– Непременно проведем, Вера Ивановна, – улыбнулся тот и, предвкушая ядовитое удовольствие, вышел из больницы.

Вера быстро переоделась в ординаторской.

В свежайшем белом халате и белой шапочке она почувствовала себя настоящим эскулапом и, как всегда, ощутила прилив радости. И как только люди работают на нелюбимой работе?

Еще через десять минут они с Гаврилычем приступили к утреннему обходу.

Тяжелых больных сегодня в стационаре не было.

Особо внимательно Вера посмотрела двоих после аппендэктомии. Первая, русская девочка с милым, добрым лицом, уже готовилась к выписке. Все прошло как положено. Ее около недели назад своевременно и аккуратно прооперировал Владимир Леонидович.

Вторая же, девушка-казашка, с ужасом смотрела на Верины руки, когда та осторожно прощупывала ее живот.

Вера непроизвольно усмехнулась, представив себе, как девчонка увидела бы, что с ней эти руки вытворяли во время операции. Точнее, с девчонкиными кишками.

Это только те, кто не в теме, считают аппендицит чем-то вроде насморка. А если везти человека из отдаленного поселка двое суток – и неизвестно еще, сколько суток она у себя там терпела, – то воспалившийся слепой отросток очень даже фатален.

В случае с девушкой перитонит уже начался, и без антибиотиков прогноз был столь же ясен, сколь и печален. И потому Верочка, ужаснувшись сама своему решению, недрогнувшими руками сделала то, о чем ей рассказывал на лекции ее профессор, знаменитый фронтовой хирург.

После удаления нагноившегося аппендикса она, говоря обычным языком, просто вынула из девушкиного живота кишки и прополоскала их в тазике. Почти так же, как у себя в комнате, согрев на печке воды, полоскала собственное бельишко. Ну, конечно, не совсем так. Ингредиенты моющего раствора отличались существенно. И стиральную доску – алюминиевую плоскость с выступающими заглаженными ребрами – тоже, разумеется, не использовали.

Канат Сеймурович, узнав от Валентины Петровны, чем занимается безумная москвичка, потом доступно ей объяснил, что произойдет, если пациентка все-таки умрет. Сам главврач был просто уверен, что так оно и будет.

Однако молодая казашка не умерла. Более двух недель пролежав с температурой и дренажами, исхудавшая, замученная инъекциями и капельницами, она пошла на поправку.

– Все, Муна, – улыбнулась Вера Ивановна, закончив осмотр. – Скоро выпишем тебя.

Девушка что-то быстро сказала по-казахски.

Василий Гаврилович перевел:

– Ее отец барана хочет привезти. Живого. Выберет лучшего. Очень благодарит.

– Ой, не надо барана! – всерьез испугалась Верочка, вдруг представив, как ей придется собственноручно лишать животное жизни. Или пасти его по высохшей траве незамощенных поселковых проулков.

– Надо, надо, – возразил фельдшер. – Медикам мясцо не повредит. Сам займусь, – и что-то коротко сказал больной по-казахски.

Вера не стала спорить.

Она уже ощущала некое, как говорил их профессор, диагностическое томление. Ей срочно хотелось увидеть мальчика Марты.

Ангина на излете и пневмония – совсем разные вещи. А что Колосов, что Гаврилыч – люди в медицине не случайные. И такое разночтение вызывало нехорошее чувство. Как будто под ложечкой сосало. Типа голода, но гораздо неприятнее.