Читать книгу - "Замужем за олигархом - Ирина Лобановская"

— Ну ладно, валяй, сладкий, — милостиво разрешил Илья.

Михаил вытащил бутылку с белой этикеткой и красной надписью на ней, с выразительным рядком блестящих медалей, с плещущимся внутри коричневатым темным винцом. Оно было изъято утром из дядиных обширных запасов. Дядя Наум ни в чем не отказывал единственному племяннику и баловал изо всех сил.

Илья порылся в своем ярком рюкзачке и извлек из его кармана универсальную открывалку на все виды бутылок.

— Вот, — похвастался он, — много чего ношу я с собой на все случаи жизни, ага! И все здесь, в торбе. Я тогда представляю себя вечным кочевником, словно снова в таборе…

Он мечтательно прикрыл глаза.

— Эй, не увлекайся, цыган! — неделикатно толкнул его в бок светлый мальчик, сделав ударение на первом слоге. — Лучше займись вином.

Илья вздохнул, распахнул темные очи и моментально ловко откупорил бутылку. Ее пустили по кругу, на четверых, как хиппи. Все выпили по большому глотку крепкого терпковатого вина. Потом еще раз.

— Ну, теперь двинулись мой дом смотреть, — сказал Денисик, поднимаясь.

Они пересекли бульвар и вошли во двор — в огромную замкнутую крепость, поросшую зелеными деревьями.

— Вот и он, — показал Дени на молчаливое пустое здание в пять этажей с наглухо закрытым подъездом, с лепными осыпающимися карнизами, покрашенное в желтоватый цвет. — Тут мы с мамой и папой жили… — Он тихо вздохнул. Приятели молчали. — А сейчас тут все забито. Но можно как-нибудь ночью прийти и залезть внутрь. Там на задворках есть ходы. Покажу.

Они подошли с другой стороны, с пустынных и голых каменных задворок. Прямо с торца на них смотрел огромный, уходящий в черноту квадратный проем, заделанный крупноячеистой металлической решеткой. Ход вел куда-то в непроницаемую темноту. А выше виднелись забитые деревянными щитками окна.

— Вон сверху можно туда забраться, где решетка чуть отодвигается. Бомжики туда лазают, — стал пояснять очаровашка. — Я специально вечерами тут бродил, наблюдал: там бомжи уже поселились. Живут в квартирке, где электричество сохранилось. Они телевизор купили, поставили и смотрят его. Да-да! Мы здесь долго с маменькой и папенькой жили, а потом дом к сносу приговорили и всех выселили. Он стал старый, протекал. Нам квартиру дали. Хорошую… Но я не люблю новых районов: кругом одна гопота. У бабуси лучше. Потом родители опять уехали… А меня с собой не взяли… А дом так до сих пор и не снесли. Вот и стоит он выселенный, пустой.

Дени грустно замолчал. Мише стало жалко очаровашку, но кому какие выпали фишки…

— Не тушуйся, сладкий! — подбодрил его Илья. — И не живи в обидках! Для здоровья вредно.

— В обидках… — проворчал Денисик, скорчив горестную мордашку. — Да на меня никогда никто не обращает внимания! Позабыт-позаброшен…

Он очень вписался в свою роль и исполнял ее с великим удовольствием.

Четверка двинулась через пустынный, ветреный двор, в углу которого замер фургон, куда что-то грузили. По углам двора колыхалась грязная и бесконечно стойкая городская трава.

Друзья уселись на скамейку за трансформаторной будкой. Ветер трепал макушки покорных деревьев. Сидели молча несколько минут, а затем Денисик подал идею допить херес и извлек бутылку.

— Елы-палы, — заулыбался он вдруг задумчиво, сделав паузу и вновь вздохнув, — вот смотрю я на нашего Илюшку, парни, и думаю: живет в наше трудное и заморенное время человек, который всегда в хорошем настроении, от всего в восторге, всему радуется, людям улыбается и вообще всем в жизни своей и в мире доволен! Все у него хорошо! Правда ли? Неужели это все искренне? Как говаривал великий Станиславский: «Не верю!»

— Ты не встречал таких людей, кроме меня? — искренне удивился Илья. — Да ну, брось, сладкий! По-моему, рядом с тобой сидит точно такой же человек. — Он ласково покосился на Митеньку. — Но, однако, ты подобных слов ему не говоришь, хотя у него тоже все именно так — улыбка не сходит с лица и все вызывает восторг.

— Ты не совсем прав, — покачал головой Дени. — У нашего Митюшки улыбка — дело другое. Он очень критично относится к миру и действительность не воспринимает как что-то милое и положительное. Он понимает и видит все тяготы. Но чисто внешне — да, он улыбается. Но по-другому. И слова у него другие. Он говорит с юмором, но юмор его не такой уж и смешной. А у тебя получается, что все в этой жизни абсолютно устраивает и ты рад, что она такая.

Фарфоровый мальчик подарил всему миру свою привычную размытую улыбку.

— Верно, Илюшка, у тебя всегда юмор, а у меня — сатира. Когда люди тебя видят — думают: вечно всем доволен и в постоянной эйфории. А про меня думают, что я ёрничаю. Можно сказать, всем на нервы действую. Издеваюсь, куражусь… Моя улыбка — она циничная. Я вообще циничных взглядов человек, — сказал он неожиданно вполне серьезным тоном.

Миша удивился. Илья захохотал.

— Сдается мне, что когда-то я просто решил для себя: уныние — грех, — невозмутимо продолжал мальчик-снегурочка. — Когда видишь унылые людские морды, то смотреть на них тебе неприятно, это здорово жизнь портит. И говоришь себе: так и другим, значит, неприятно смотреть на меня, унылого. Ну, зачем печаль показывать людям? Улыбка человека красит, веселье душу поднимает. А люди… У них всегда хватает собственных проблем, зачем грузить еще своими? Пытаться вызывать жалость — это слабость, не по-мужски и вообще можно этим достать. К счастью надо стремиться и преодолевать грусть. И поэтому я, личность волевая и недюжинная, себя так воспитал и живу по таким вот правилам: всем мило улыбаюсь, шучу и смеюсь, никому и никогда не продемонстрирую плохого настроения ни словом, ни жестом, со всеми общаюсь и беседую и всегда говорю, что у меня все о’кей. Keep your head above water… Иди ко дну, но не сдавайся… А что плохого, раз никто нас не грабит и солнце сверкает? Все это понятно. Но при той оболочке, которую я так неплохо держу и которая для меня абсолютно идейно обоснована, все равно остаются какие-то свои личные внутренние проблемы. И они порой тяготят.

— Как любого человека… — пробормотал Миша. — У всех есть проблемы… Едем дальше — едем в лес… А что лучше? Чтобы кругом о них говорили? Или всегда справляться с ними в одиночку?

— А я, честно, даже не знаю, роднулька, — протянул Митенька. — Но что касается тебя… Словно какая-то точка у тебя не совсем та… Мне вдруг иногда кажется, что тебе остро не хватает в жизни тепла. И поэтому ты так держишься за нас, твоих друзей. Может, Мишель, тебе надо быть просто поискреннее?

Каховский помрачнел. С чего это Дронов сегодня лезет в душу? Милое дело…

— Тебя не спрашивали… А тепла… Его многим не хватает… Сухой остаток… — И он выразительно покосился в сторону очаровашки, сейчас преспокойно сосущего свою любимую жвачку.

«Как нынче обстоят твои делишки? — спросил себя Михаил. И ответил сам себе: — Лучше, чем боялся, но хуже, чем хотелось… Сумма плюсов все же постоянно превышает сумму минусов».