Читать книгу - "Во власти греха 2 - Ния Экс"

прощения. Что всё наладится. Я знаю — не наладится. Он не изменится. Он всегда будет таким — вспыльчивым, ревнивым, опасным.

Но я всё равно его люблю.

И это — самая большая глупость в моей жизни.

Глава 12. Холод на автостраде

Демьян

Сколько бы я ни звонил — тишина. Короткие гудки, бездушный голос автоответчика, красный значок «недоступно» на экране. Я наворотил дел, Софья. Столько дел, что обратного пути нет. А ты теперь не отвечаешь. Просто вычеркнула меня. Как будто меня никогда не существовало.

Я сижу в баре. В каком — не помню. Как сюда попал — не помню. Помню только, что глотаю всё, что горит. Виски — залпом, текилу — с солью и лаймом, хотя лайм давно кончился, а соль я сыплю прямо на стойку. Коньяк — дешёвый, с привкусом подгоревшего сахара, от которого саднит горло. Бармен — молодой парень с татуировкой на шее — уже косо смотрит, но мне плевать. Я плачу за всё, и я хочу забыться. Стереть этот день. Стереть её лицо, когда она смотрела на меня с отвращением. Стереть то, как она сказала: «Ты мне противен». Стереть её слёзы, которые она не прятала. Потому что они были не за меня. Они были за неё. За ту надежду, которую я убил.

На сцене — какая-то полная женщина в красном платье с блёстками. Она уже третий раз поёт «Шальную императрицу». И голос у неё — как у кошки, которой наступили на хвост, но она всё равно продолжает. Потому что кто-то же должен петь. Кто-то же должен делать вид, что всё в порядке. Я смотрю на неё и понимаю: мы с ней похожи. Мы оба поём одну и ту же песню по кругу, надеясь, что в этот раз нас услышат. Но нас не слышат. И не услышат.

Я делаю ещё глоток. Виски обжигает пищевод, и я чувствую, как тепло разливается по груди. Но оно не согревает. Ничто не согревает. Даже воспоминания о её руках — о том, как она гладила мои татуировки, водила пальцами по линиям, будто читала шрифт Брайля. Я тогда спросил: «Что ты ищешь?» А она ответила: «Тебя. Настоящего». И нашла. А потом потеряла. Потому что я — мастер терять.

В кармане вибрирует телефон. Вадим. В пятый раз за час. Я сбрасываю. Он звонит снова. Сбрасываю. Пишет сообщение. Экран загорается в темноте бара, и я вижу: «Где ты есть?»

«Это тебя ебать не должно», — печатаю я дрожащими пальцами.

Ответ приходит через секунду. Он ждал. Он всегда ждёт, когда я сорвусь.

«Демьян, ты меня уже конкретно заебал, я в который раз тебе повторяю. Ты где?»

Не отвечаю. Что я могу сказать? Что я сижу в какой-то дыре, пью один, и единственная женщина, которая меня когда-либо любила, сейчас, наверное, плачет в подушку и проклинает тот день, когда я влез в её окно? Он звонит. Я сбрасываю. Снова сообщение:

«Если ты не будешь рядом с Софьей, значит, с ней будет кто-то другой».

Я сжимаю телефон так, что трещит защитное стекло. Оно режет палец, появляется капля крови, но я не чувствую. Внутри всё закипает — ревность, злость, бессилие. Как тогда, когда я увидел его руку на её талии. Как тогда, когда отец выкручивал мне руку на собственной свадьбе. Как тогда, когда мать сказала: «Твой отец больше не придёт». Я всегда реагирую одинаково — я бью. Бью того, кто рядом. Бью того, кто слабее. Бью, потому что не умею плакать.

«Угрожаешь, братишка?» — пишу я.

«Предупреждаю. Она не будет ждать вечно. Ты видел её сегодня. Она плакала. Она ушла. Ты что, хочешь потерять её?»

Я смотрю на эти слова, и они врезаются в грудную клетку, как осколки. Потерять её. Я уже потерял. Я знаю. Я чувствую каждой клеткой, каждой татуировкой, каждым шрамом, который остался после неё. Но признать это — значит承认, что я никчёмный. Что я не достоин даже того, чтобы она вспоминала моё имя.

«Демьян, ты идиот, — пишет Вадим. — Самый большой идиот из всех, кого я знаю. Она танцевала со мной, потому что ты курил на улице. Потому что ты не подошёл к ней. Потому что ты вечно ноешь про отца, а когда она рядом — ты отстраняешься. А потом бьёшь меня, как животное. За что? За то, что я был рядом? За то, что я поддержал её, когда ты сбежал?»

Я перечитываю это сообщение раз за разом. И понимаю: он прав. Чёрт возьми, он абсолютно прав. Я сбежал. Я всегда сбегаю, когда становится страшно. Когда она говорит «я люблю тебя» — я молчу. Когда она смотрит на меня с нежностью — я отвожу взгляд. Когда она нуждается во мне — я нахожу повод уйти. Потому что боюсь. Боюсь, что она увидит меня настоящего. Не того, кто качает железо и набивает татуировки, а того, кто всё ещё ждёт звонка от отца. Кто всё ещё помнит, как мать плакала по ночам. Кто всё ещё верит, что любовь — это боль.

«Не твоё дело, — пишу я. — Оставь меня в покое».

«Ты как ребёнок, ей-богу, — отвечает Вадим. — Возвращайся домой. Мы поговорим. Утром. Когда ты протрезвеешь».

«Не вернусь».

«Тогда я приеду за тобой. Скажи адрес».

«Не скажу».

«Найду. У меня есть твои геолокации. Ты забыл, я админ в нашей домашней сети».

Усмехаюсь. Вот же сука. Всегда на шаг впереди. Всегда знает, где я, даже когда я сам не знаю. Всегда заботится, даже когда я отталкиваю. Я не заслужил такого брата. Не заслужил ни его, ни Соню. Никого.

«Не надо приезжать, — пишу я. — Я сам приду. Позже».

«Жду. И, Демьян…»

«Что?»

«Ты не псих. Ты просто дурак. И я тебя прощаю. Но если ещё раз ударишь — я отвечу так, что ты не встанешь».

Я убираю телефон, заказываю ещё виски. Женщина на сцене наконец замолкает — то ли устала, то ли поняла, что её никто не слушает. В баре становится тихо. Только музыка — какая-то грустная, тягучая — течёт из колонок, обволакивая меня, как холодная вода.

Я смотрю в свой стакан и вижу её лицо. Соня. Её глаза, когда она впервые вошла в мою квартиру. Её улыбку, когда я кормил её круассанами. Её слёзы, когда она сказала: «Ты мне противен». Как же больно. Как же невыносимо больно.

Я звоню матери. Поднимаю