Читать книгу - "В разводе. У него вторая семья - Тая Шелест"

засунуть подальше свою идиотскую гордость?? Кому он нужен теперь, твой непримиримый характер, кому ты сделала лучше, скажи??

27

Внутри волной поднимается обида и злость. Как будто потревоженная камнем озерная гладь спокойствия идет рябью и выплескивает из меня всё, что я так тщательно за ней скрывала.

– То есть без моих просьб ты не мог предположить, что одной мне трудно будет справляться с тремя, да? – шиплю. – Причем с тремя подростками в самом расцвете пубертата…

Он почему-то усмехается зло. Щурит глаза, не отводя взгляда. Наши лица слишком близко для комфортного.

– У меня тоже были дети-подростки. Но и от дочерей я не отказывался… То есть, теперь ты понимаешь, что в разводе не было ни малейшего смысла? Кому и что ты доказала, Аля?

– Никому и ничего я не доказывала! Я всего лишь избавилась от предателя! Как ты сам не понимаешь, Елисей? Хотя куда тебе понять, ты ведь думаешь только о себе…

– Да вот только я тебя не предавал никогда… ни в мыслях, ни на практике, Аля! Никогда, ясно? Я просто хотел сыновей, и ты не представляешь, как я пожалел об этом, ты даже не представляешь… – на дне его темных глаз горит что-то жуткое, а низкий шепот пробирает до костей, до мурашек.

Сцепляю пальцы в замок. Вот они, его эмоции. Неприкрытые и яростные, как стихия. Он злится… на меня. Какая ирония.

– Пожалеть? – интересуюсь тихо.

Больница – не место для крика. Хотя и очень хочется. Хочется, чтобы он увидел и почувствовал все, что чувствую я. Всю мою обиду, боль и горечь, которые будто стали частью меня самой, пропитали меня насквозь, как сироп пропитывает бисквит. Только надави – и покажется.

И вот он надавил.

– Вот только не я вбила себе в голову мысль о «наследниках», не я занималась подкупом врачей и воровством клеток, не я заводила детей на стороне с «подругой детства». Не я обманывала… я жила этой семьёй, отдавала ей себя всю до последней капли, Елисей! А ты… а ты решил, что можно по-другому. Что же ты так недоволен теперь? Почему твоя мать уговаривает меня и так, и сяк, чтобы вернулась осчастливливать великовозрастного сыночка заново, почему твой отец предлагает мне какие-то сомнительные контракты, чтобы задержать у себя в доме? Неужели все так плохо Елисей? Да, могу в это поверить. Почему нет? Только не нужно выставлять виноватой меня, договорились? Потому что моей вины тут нет ни на грош!

– Давай не будем перекидывать друг на друга, ладно? Вина общая и решать проблему тоже надо вместе…. От тебя, Аля, требуется только одно… снова стать хорошей женой и матерью дружного семейства, которое развалилось отнюдь не только по моей вине!

Набираю воздуха в грудь, и тут же выдыхаю без слов.

Неподалеку раздаются шаги. В пустом коридоре они звучат гулким эхом. К нам подходит серьезный доктор в персикового цвета халате.

– Макаровы?

Мы синхронно киваем.

– Пройдёмте, пожалуйста…

И мы послушно следуем за ним в палату дочери. Вера не спит. Открыв глаза, она смотрит в потолок, будто не замечая нашего появления.

Доктор останавливается рядом, здоровается с ней, задает какие-то вежливые вопросы, на которые Вера отвечает тихо и односложно, не поворачивая головы.

– Что случилось, расскажи?

– Упала.

– Откуда рана на руке?

– Поскользнулась…

– Как ты поскользнулась?

Пожимает плечами.

– Как ты себя чувствуешь?

– Нормально.

Доктор вздыхает, поворачивается к нам.

– Пускай отдыхает. Коллеги уже сделали перевязку, пока не видно ничего критичного, рана неглубокая. Оставим до утра, а завтра с ней побеседует психолог.

– Я могу остаться? – спрашиваю.

– Разумеется. Для вас уже готовят дополнительное место.

Мы благодарим, и доктор выходит.

Я шагаю к дочери, присаживаюсь на край кровати, глажу ее по бледной руке.

Она поднимает глаза.

– Прости, мам, – шепчет тонким голосом, глаза блестят от слёз, – что снова заставила тебя волноваться. Я правда не хотела так…

– Ш-ш-ш, потом, – улыбаюсь мягко, – давай потом, ладно? Пока спи, ты перенервничала. Ничего страшного, с кем ни бывает? Я тоже падала. Поговорим утром, когда отдохнешь и наберешься сил, хорошо? Я останусь с тобой, моя дорогая.

Дочка кусает губы. Спиной чувствую присутствие Елисея. Теплый парфюм действует странным образом успокаивающе, несмотря на недавнюю перебранку. Никакие его слова, никакие споры не поменяют моего мнения на его счет. И пусть сколько хочет называет меня разрушительницей семьи.

Оба мы прекрасно знаем, с кого именно все это началось…

Вера закрывает глаза, ее дыхание становится размеренным. Осторожно поднимаюсь, смотрю на Елисея.

– Тебе не пора?

– Прогоняешь? Это ведь и моя дочь тоже.

– По тебе там сыновья могут заскучать.

Мужчина разворачивается.

– Ты права… на завтра у меня есть одно небольшое дело в академии, – тихий мужской голос режет полумрак палаты холодной сталью, и у меня по позвоночнику крадутся щекотные мурашки.

Сикорского завтра ждет разговор.

Была б моя воля, я бы придушила эту старую сволочь собственными руками…но не буду об этом думать сейчас. Едва притаившаяся боль в висках запульсировала с новой силой.

– Не забудь позвонить матери. Завтра к трем могу привезти ее сюда сам, если ты остаешься, – говорит.

– Позвоню.

Кивнув, он выходит, напоследок мазнув взглядом по спящей дочери.

Со вздохом усаживаюсь на стул у стены и наблюдаю, как санитары вкатывают дополнительную кровать, приносят мне пижаму и халат.

Тихо благодарю. Клонит в сон. Это был очень тяжелый день. Безумно.

Но я не уверена, что засну. Шорох невеселых мыслей в голове не позволит.

И всё же мне как-то удается. Но рано утром меня будит сообщение от бывшего свекра:

«Привет, надеюсь, с моей внучкой все в порядке? Я проверил документы, готов предоставить нужную сумму на лечение твоей матери. Контракт тоже готов, когда подъедешь для ознакомления?»

«С ней всё хорошо, спасибо. Пожалуй, откажусь. Благодарю, Аскольд Петрович.» – печатаю быстро и отправляю, как выбрасываю мусор в урну.

Проверил он, как же. Он эти деньги в глотку мне готов запихать, лишь бы плясала под его дудку, слушалась во всём.

Елисей дал мне возможность отказаться.

Елисей. Опять он.

Торопливые шаги по коридору звучат, как остатки ночного дождя по наружному подоконнику.

Дверь распахивается, и я вижу лицо Веры Семёновны. Когда-то ей очень польстило, что