Читать книгу - "Каролина Кароль - Дарья Волкова"

заставляют его вести! — Каролина зачем-то принялась оправдываться.

— И это правильно, — безмятежно отозвалась Мария. — Знаете, как это важно — следить за яркими событиями из первых рук? Это просто спасение для тех, кто не может больше вести слишком активный образ жизни. Я и на вас подписана, и на Мию. И даже на клинику вашей семьи. Жалко, что Лу совсем не ведет соцсети.

Каро отхлебнула какао, не чувствуя вкуса. Ну ладно, аккаунт клуба или клиники. Ну у нее на личном аккаунте зачастую такой треш творится… Всех желающих бана обслужить не всегда успеваешь. И личку от дикпиков вычистить. Но это, славно богу, никто, кроме Каро, не видит.

— Я, пока лежала в больнице, все ваши игры посмотрела.

Так. Что-то Каро вообще не успевает за Марией. И что ей отвечать — без понятия.

— Спасибо, — прокашлялась. — Вам нравится волейбол?

— Очень красивая игра, — улыбнулась Мария. — Я пыталась еще смотреть то, в чем преуспел ваш отец, Каролина. Но вот в хоккее я ничего не понимаю. А еще это очень страшная игра. Грубая. Извините. Не хотела обидеть. Наверное, хоккей — это очень мужская игра. А волейбол — он для всех.

Очень странно. Очень странно было сидеть с мамой Леонида, пить какао и разговаривать о спорте. Странно. Но нельзя сказать, что неправильно.

— А вы… вы имеете какое-то отношение к спорту? — решилась Каро на вопрос. Ей вдруг стало интересно все про эту хрупкую женщину.

— Нет, совсем нет, — она снова улыбнулась. — У меня для этого совершенно нет никаких данных. Я врач.

Вот это было неожиданно. Хотя… значит…

— Значит, Лу пошел по вашим стопам?

— Можно и так сказать. Хотя он относится к моей специальности с некоторым… скепсисом.

— А вы не… не спортивный врач?

— Я гинеколог.

О-па! И тут этот занимательный диалог прервался, потому что хлопнула входная дверь, и послышался голос Ми:

— Я дома!

***

— Ну, все, я беру билеты.

Он оттягивал эту фразу, как мог. Прятался от причин, почему это делает. А теперь просто заставил себя ее сказать.

Мама подошла сзади, привычным движением взъерошила волосы.

— Билеты?

— Ну да.

— Зачем их брать несколько? Мне достаточно одного.

Леонид обернулся. Уперся в спокойный взгляд матери.

— Не понимаю.

— Все ты понимаешь, — она напоследок взъерошила ему затылок, а потом села за стол напротив. — Ми остается, так?

— Конечно, остается. Ей такой контракт предложили — грех отказываться. У нее тут все хорошо складывается.

— У тебя тоже.

Леонид повел плечом, вздохнул. Не зря он откладывал разговор. Потому что этот разговор предполагал выбор. Выбор, который он был не готов делать.

— У меня тут…

— Работа. Очень хорошая. И перспективы.

— Там у меня тоже работа.

— Совсем не такая, — мать была неумолима в своем мягком, почти медитативном спокойствии. — Здесь гораздо лучше.

— Ну, мало ли…

— Не мало. Ты же учился здесь, в этой стране. Помнишь, как тебе тут нравилось?

— Ты еще скажи, что я зря вернулся.

— Я этого не говорила. Ты, кажется, не страдал раньше этой дурной привычкой — додумывать за других. Ты очень разумный человек, сын мой.

— Не нравится мне этот пафос и комплименты, — побормотал Леонид.

— Хорошо, скажу прямо и просто — тебе совсем не обязательно возвращаться со мной.

— Выгоняешь меня из дома? — он, как мог, беспечно вздернул бровь. К такому повороту в разговоре Леонид оказался не готов. С одной стороны, это то, чего он больше всего хотел. На самом деле. В глубине души. И очень-очень. Остаться.

— Будем считать, что ты смешно пошутил, а я посмеялась.

Леонид вздохнул в бессчетный раз и в упор посмотрел на мать. Она ответила прямым взглядом.

— Скажи мне, где я не права.

Ничего, кроме правды, сказать сейчас нельзя.

— Я не могу отпустить тебя… одну.

— Я буду не одна.

— Но Ми остается здесь.

— Со мной будет Рауль.

Стул упал с грохотом, когда Леонид резко встал. Мама поморщилась.

— Нет.

— Подними стул. И сядь, пожалуйста.

— Нет. В смысле… — Леонид поднял стул и снова сел за стол. Поставил локти на стол, переплел пальцы и снова в упор посмотрел на мать. — Нет. Я не позволю.

— Он изменился, Лу.

— Люди не меняются.

— Еще как меняются.

— Нет.

Мама вздохнула.

— Рауль прослушал годовые курсы паллиативной помощи. Он все это время… готовился.

Леонид снова вскочил.

— К чему он готовился?! Мама, у тебя ремиссия!

— Она не вечная.

Он не выдержал. Резко шагнул в сторону, стул в этот раз устоял. Леонид отошел к окну, уставился за стекло. Там было пусто. В голове было пусто. Ничего не было, кроме упрямого «Нет».

Непонятно только, на что. На все сразу!

— Я когда-нибудь умру, Лу, — он только коротко рыкнул. — Мы все когда-нибудь умрем. Ты врач. Ты, как никто, должен это понимать. Смерть неизбежна.

— Если бы все врачи так думали, они бы не могли выполнять свою работу, — огрызнулся он.

— Какой же ты упрямый, — между лопаток легла материнская ладонь. — Послушай меня…

— Нет, это ты меня послушай! — Леонид рывком развернулся. — Я не позволю ему еще раз к тебе прикоснуться. Я не позволю ему даже к тебе приблизиться.

— А теперь ты меня выслушай, — мать сложила руки на груди. Каким-то знакомым жестом. — И послушай меня внимательно, сын мой. Я девять месяцев носила тебя под сердцем. Я восемь часов в муках тебя рожала. Потому что ты был четыре с половиной килограмма, а я — от силы сорок восемь, когда забеременела тобой. Я кормила тебя грудью, приучала к горшку и варила тебе кашу. Из нас двоих только я имею хоть какое-то право лезть не в свою жизнь — потому что эту жизнь создала! И я этим правом не злоупотребляю, заметь. У тебя же нет никакого права говорить мне, как прожить те годы, что мне еще остались. Это моя жизнь, и мое право.

Материнская отповедь огорошила Лу. Она перевернула все, что он планировал. И то, от чего он старательно прятался. Но не заставила переменить решение. Разве что…

— Я все равно с тобой поеду. Мне надо проверить, как ты там устроишься. И вообще… — слов было совсем мало, они кончились, и Леонид только махнул рукой.

— Это дорогое удовольствие — мотаться туда-сюда через океан.

— Заработаю.

Мама вздохнула. Погладила по плечу.

— Я тебе все сказала. Надеюсь, ты меня услышал.

— Услышал.

— Дай-то Бог.

Глава 7

Ему надо поговорить с Каролиной. И это самое трудное. Самое трудное, что ему приходилось делать в жизни. Пожалуй, даже труднее, чем борьба с болезнью матери.

Когда это