Читать книгу - "Между преданностью и предательством - Шейн Роуз"

ПЕРВОЕ УТРО, когда я проснулась замужней женщиной, началось так же, как и любое другое, за исключением того, что в дверь постучали. Когда я открыла, на пороге стояла женщина в больших черных очках. На ее губах была ярко-красная помада.

– Я Мэгги. Не обращайте на меня внимание – мы перевозим ваши вещи из квартиры. У мистера Милтона был запасной ключ. У вас нет машины, верно?

– Нет, но я… – Разве сейчас не пять утра?

– Хорошо. Тогда нам не о чем беспокоиться. Деклан сказал, что вы можете пользоваться любой из его машин в гараже.

Я тряхнула головой, пытаясь проснуться.

– Это моя команда, мы здесь, чтобы все обустроить. Занимайтесь своими делами и не обращайте на нас внимание. Деклан заказал для вас нижнее белье и одежду для работы. – Она щелкнула пальцами, и меня тут же отодвинули в сторону люди, которые стали вносить рейлы с одеждой. На золотых вешалках висели спортивные костюмы и нижнее белье всех цветов.

– Мне не нужно так много одежды, – я попыталась остановить ее, но она прошла мимо, словно меня в комнате и не было.

Стояло раннее утро – не лучшее время для споров. Я побежала в спальню, услышав звонящий телефон. Схватила его, как спасательный круг, и застонала, когда увидела, кто звонит.

– Мам, еще слишком рано, за окном еще темно, – хриплым голосом сказала я.

– Все в порядке, Эви. Ты же знаешь, я ранняя пташка. Поговори со мной минутку, а потом возвращайся в постель. – Она знала меня достаточно хорошо и понимала, что я буду спать до последней возможной минуты. – Расскажи, как у тебя дела.

– Все в порядке. Я уже говорила тебе.

Хотя это было лишь в текстовом сообщении, так как я избегала прямых разговоров с ней. Что было нормально. У моей мамы была своя жизнь, и нам не нужно было общаться, если не происходило чего-то важного. Я зевнула и потянулась, а потом встала с кровати.

– Я остаюсь у Деклана, пока мы разбираемся с деталями завещания.

– Хм. Вы встречаетесь? Ты от меня что-то скрываешь?

Мне хотелось спросить у нее то же самое. Она никогда не говорила мне, что мой отец владел йога-студией и нашим домом.

– Мы не встречаемся, – я не лгала. – Все в порядке. Просто есть некоторые нюансы в условиях, и я хочу убедиться…

– Может, тебе лучше вернуться домой? – Ее голос дрогнул, словно она не была уверена, стоит ли вообще такое предлагать.

И все же я сама задавалась тем же вопросом. Но возвращение в родной город ничего бы не решило, особенно сейчас.

Да и уехала я не просто так.

– Не знаю, хорошая ли это идея.

– Я тоже не знаю, – она вздохнула. – Когда он выйдет, я постараюсь…

– Не ходи в суд. Ничего не делай. У Энди много связей повсюду. Судья уже вынес приговор. – Я снова прошлась по гостевому дому, открывая льняные шторы, чтобы увидеть гардении за окном. Чтобы не чувствовать их удушающе-сладкий запах, я не стала открывать окна. – Кроме того, мы не должны жить с мыслью, что он не получил по заслугам. Мы должны смириться, помнишь? Ты сама мне это говорила.

Все же порой бывает не так просто оставить прошлое позади. Оно, словно тень, нависает над настоящим, заставляя сомневаться в будущем.

– Да, сказала, – проворчала она. – Я сказала тебе это. Я твоя мать. Я сделаю так, чтобы ты не совершила моих ошибок, и разорву каждого в клочья за то, что они причинили тебе боль.

Но в этом и была наша проблема. Однажды мама не сдержалась на глазах у всех. Она перешла черту, когда камеры были нацелены на нее, бросилась на них, когда меня назвали лгуньей. И, как сказал мой адвокат, они нам этого не простили.

Юрист посоветовал держать ее подальше от СМИ, и каждый раз, когда камеры были нацелены на меня или я оказывалась в центре внимания, то должна была играть свою роль: скрывать боль, гнев, страх, держать сердце под замком. Мое самообладание было единственным оружием, которое у меня оставалось.

Я вздохнула в трубку.

– Мама, я люблю тебя за это.

– А я себя ненавижу, – буркнула она в ответ, словно вспомнив тот день. – Но весь этот ад позади, верно?

– Верно.

– Ну так как ты? – осторожно поинтересовалась она, играя с косичками, бусины которых позвякивали в такт ее движениям, звук доносился даже через телефон.

Я пожала плечами, не зная, что ответить, хотя понимала, что она этого не видит.

Но материнское сердце всегда все чувствовало.

– Он твой отец, Эви. Это нормально – грустить из-за того, что ты его потеряла. Прошло всего две недели. Похороны дались тебе нелегко.

Мы все сидели в церкви и слушали, как Мелинда с дочерьми, Деклан и его братья произносили прощальные речи.

Семья, которую он любил, которую создал, которая окружала его, – у них все было распланировано. Я понимала это. Я спланировала все и для своей мамы. Ее должны были кремировать. А потом земле вернется то, что ей принадлежит, в виде праха. Как мама и хотела. У нас были обсуждены все детали – она сказала, что оставит мне студию и дом.

Теперь я сомневалась во всем этом. Но я не могла сомневаться в ней. Винить ее и перекладывать ответственность было бы глупо.

– Я справлюсь.

– Тебе не нужно быть всегда сильной, Эви, – тихо сказала она. – Ты имеешь право на чувства.

Но мама всегда была сильной. Она не плакала из-за развода или из-за того, что осталась одна с ребенком. Она вставала, управляла йога-студией и учила меня делать то же самое, – полагаться только на себя.

– Просто все это трудно переварить, – тихо сказала я. – Он пытался наладить отношения со мной, понимаешь? А теперь…

– Ты можешь скучать по образу из своих мечт, малышка. Ты должна позволить себе горевать и страдать, даже если не знаешь, что ждет в будущем. Может, ты грустишь из-за неосуществившихся надежд. Это правда так, и тебе не стоит это отрицать, окей?

Я сдавленно вдохнула и обвела взглядом дом.

– Я знаю, что ты права. Просто я не люблю перемены и хочу всегда быть на шаг впереди.

– Или на миллион шагов, – усмехнулась она. – Но это нормально – дышать, чувствовать, отпускать себя хоть немного.

Я кивнула.

– Я пойду спать, мама. Ты мое солнышко.

– Мое единственное солнышко, – ответила она. Это была песня, которую она всегда пела мне в плохие дни. Этими словами мы обменивались до сих пор, заменили ими банальное «я люблю тебя».

Я положила