Читать книгу - "Никому не говори - Марина Зимняя"

пытаясь разглядеть часть соседского двора. Глаза не находят Колхозника. Вздохнув, раздвигаю шторы.

Глава 20

— Ба, а где мама? — смотрю на бабушку, задремавшую на диване в гостиной. Бабушка не спеша перемещается в сидячее положение, моргает, пытаясь прогнать сонливость.

Весь день я не высовывала носа из своей комнаты и только ощущение непреходящей внутренней тревоги заставило меня вылезти из укрытия, в котором я сидела под предлогом подготовки домашнего задания к завтрашнему дню. К слову сказать, я не записала ни одной домашки в школе и не добавилась в классный чат. Весь день я тупо пропялилась в учебник биологии не прочитав ни строчки, периодически переводя взгляд на окно, из которого была видна часть соседского огорода.

— Нужно ей позвонить, — бабушка вынимает телефон из кармана халата. — Она в город решила смотаться, да вот задерживается что-то.

— Она поехала к Герману⁈ — выходит слишком возмущенно, досада и без того точившая мое нутро ощущается еще сильнее. — Почему она не сказала? Я бы съездила с ней.

Мама выглядела уставшей и словно приболевшей. Я не думала, что она могла бы сегодня пойти куда-то, а тем более поехать в город.

— И к Герману тоже, — бабушка поднимается, ковыляет к двери. — Может чаю попьем?

Следую за ней, продолжая возмущаться внутри себя. Адрес она мне не говорит. Все время увиливает от ответа. Подозреваю, что на сей раз отец упек Гера не в больницу, а в какой-нибудь рехаб, и находится он явно не в часе езды, а гораздо дальше.

Кто-то стучит в дверь и мое сердце делает сальто подпрыгнув до самого горла. Руки сами собой начинают одергивать шорты, суетливо сдергивают резинку с растрепавшегося хвоста, приглаживаю волосы. Стреляю глазами по углам комнаты, подмечая легкий беспорядок. Смахиваю на ладонь валяющиеся на столе крошки. Закидываю в раковину грязную чашку, она звякает об лежащие в мойке тарелки. Открыв кран, мою посуду. Вода шумит и не позволяет мне толком расслышать голоса пришедшего, но я и так знаю, кто явился. Чувство того, что сосед теперь не оставит меня в покое окатывает мое тело кипятком.

— Джерри, ты поставила чайник? — кричит бабушка из прихожей.

— И правда занята, — слышу за спиной насмешливый голос Колхозника и выключаю воду. Оборачиваюсь. — Хозяйка, соли не найдется? — басит он, окидывая меня взглядом.

Широкая длинная футболка почти полностью скрывает мои шорты. Чувствую себя полуголой и от этого чувства мне становится зябко. До такой степени зябко, что я ощущаю, как мои предплечья и голые ноги покрываются гусиной кожей.

Из ванной доносится шум воды и бабушкин голос.

— Спасибо, Богдан! Только зачем так много? — бабушка заходит на кухню, вытирает руки об полотенце висящее на крючке при входе. — Богдан рыбу принес, — зачем-то поясняет мне она. — Ты присаживайся, присаживайся, — бабушка подталкивает Колхозника к столу. Тот скосив на меня взгляд протискивается между столом и диванчиком, усаживается.

На нем черная футболка и серые спортивные штаны. Волосы взъерошены, словно он только проснулся. Если бы я не знала его, то, пожалуй, сочла бы симпатичным. Мухина бы точно отнесла бы его к первой категории. У ней все парни делились на четыре категории. Первая — высокие, спортивные, с красивой улыбкой и нагловатым взглядом. Вторая — все тоже самое, но менее симпатичные, как правило, в силу возраста. Всем им, по ее мнению, для перехода в первую категорию, нужно было всего лишь на всего повзрослеть. Третья — это обыкновенные пацаны вроде Цыпы и Голика. И четвертая — это все остальные: пухлые, мелкие, прыщавые, кривозубые те, у которых просто нет шансов добиться ее расположения. Кулак в ее рейтинге занимал место в категории под номером два, но она обещала отправить его на повышение, как только он немного повзрослеет и малость подкачается. Почему я думаю сейчас об этих предателях?

— Джерри, поухаживай за гостем. Давай, давай, наливай чай! Погрей блинчики. Может суп разогреть? — бабушка суетится у распахнутого холодильника.

— Не, я только чай. Спасибо! — Богдан улыбается бабушке. Она ставит контейнер с блинами на стол.

С недовольным лицом плюхаю перед ним тарелку и кружку с кипятком. Ставлю на середину стола сахарницу и коробку с чайными пакетиками.

— Джерри… — осуждающе смотрит на меня бабушка. — Завари чай, — продолжает смотреть на меня с осуждением.

— Мне некогда. Тебе сколько сахара? — спрашиваю у бабушки, собираясь закинуть в ее кружку чайный пакет.

— Я не буду. Себе сделай. У меня теперь работы на весь вечер, — кивает головой в сторону ванной, улыбаясь. — А ты посиди, поболтай с Богданом. Занятая… — покачав головой, произносит она.

Колхозник уже закинул чайный пакет в свою кружку, телепает его в кипятке, дергая за ниточку. Смотрит на стол и лыбится, поджав губы.

Так и треснула бы по его лохматой башке. Приперся тут!!

— Блины погрей!

Собираюсь сунуть контейнер в микроволновку.

— На сковороде обжарь! Что с тобой? — произносит в полголоса.

Мне хочется провалиться под пол. Зачем она его пригласила? Ну принес он эту рыбу. Ну и что⁈ Я вон блины ему утром носила. Считай, что честный обмен.

— Богдан не хочет блины, — неожиданно для себя выдаю я и чувствую, что начинаю покрываться пятнами. Ладони начинает чесаться, прядь волос, упавшая на лицо, щекочет щеку.

— Хочу! — выкрикивает Колхозник и поворачивает голову к бабушке. — Мне ваши блины очень нравятся. В этот раз они даже вкуснее чем обычно, — произносит он, скашивая на меня взгляд.

— Это потому что их Джерри пекла, — бабушка расплывается в довольной улыбке.

Ни с того ни с сего у меня начинает подрагивать правое веко. Никогда такого не было. Клянусь! В первый раз я нервничаю так сильно, что в буквальном смысле не узнаю себя. Я потею, бледню, краснею… И все из-за чего? Точней из-за кого⁉ Уму не постижимо. Даже когда я шла в школу под конвоем отца, я не чувствовала ничего подобного. Мне конечно было ужасно досадно, обидно, больно и противно. Я была настолько зла, что казалось, что я ненавижу весь мир, а он ненавидит меня. Но даже тогда мне удалось сохранить на лице непробиваемую, равнодушную маску и ни словом, ни взглядом, ни движением не выдать своего внутреннего состояния. Сейчас же я чувствую себя натуральной лохушкой, а самое отвратительное, что я вижу, как он читает мое состояние. Потому и лыбится постоянно, чувствуя мою уязвимость перед собой.

— Ладно ребята, чаевничайте, — с усмешкой говорит бабушка и уходит из кухни с таким лицом, словно она, только что узнала, какой-то секрет и ей резко стало весело.

— Пойдем завтра в кино