Читать книгу - "Стальная Анна. Возвращение отверженной наследницы - Лина Деева"

живчиком. Улыбался, шутил и через слово поминал, какая же я у него умница, раз сумела так быстро поставить его на ноги. — Вы торопитесь, папА, — снова и снова повторяла я терпеливо. — Я очень рада, что вам настолько полегчало, но ни о каком «поставить на ноги» пока и речи нет. Тем не менее «выход в сад» всё-таки должен был случиться. И после завтрака я занялась организацией этого мероприятия.

Инвалидная коляска была изобретена давным-давно, потому никакой Америки я здесь никому не открыла. Часа за полтора усадебный столяр и на все руки мастер Иван Максимович, которого даже Стародубцев уважительно звал по отчеству, из кресла и колёс от Аниного детского возка соорудил подобие каталки. Пока он этим занимался, я выбрала в саду самое живописное место и распорядилась отнести туда стол и стулья, постановив, что обедать с барином мы будем там. Растревоженная усадьба загудела ульем: хлопали двери, топотали ноги, обутые в сапоги и лапти, стучал молоток. И только комнат барыни и её дочки эта суета как будто не касалась. «И хорошо, — думала я, руководя выносом мебели через чёрный ход. — Даже если они готовят очередную подлость, пусть хотя бы сейчас под ногами не путаются».

И вот в ароматной тени вишен появился круглый стол, накрытый белоснежной накрахмаленной скатертью, а рядом с ним — два плетёных кресла. Иван Максимович не без гордости продемонстрировал мне кресельного «франкенштейна», которому выпала честь везти барина, и я, лично посидев и немного прокатившись в каталке, постановила, что получилось отлично. Щедрой рукой выписала столяру гривенник и отправилась в комнату больного — сообщать, что всё готово для «выезда на природу».

Стародубцев, как бы он ни желал это скрыть, был крайне взволнован. Феклуша и Прасковья уже облачили его в турецкий халат и феску, а на ноги предполагалось надеть турецкие же туфли без задника и с загнутыми носами. — Вы у нас настоящий паша, — вспомнила я свою вчерашнюю ассоциацию, и Стародубцев горделиво приосанился. С видом великой милости опёрся на подставленное плечо прислужника Никиты и медленно двинулся из комнаты, шаркая подошвами.

Лестница была опасным участком, потому я спускалась перед больным и его помощником, то и дело оглядываясь и приговаривая «Осторожно, осторожно». Стародубцев тоже крепко держался за перила — ломать себе что-нибудь ему, понятное дело, не хотелось. Так что спускались мы чрезвычайно не торопясь и, оказавшись в холле, пот со лба смахнули отнюдь не фигурально. Дальше больной гораздо бодрее пересёк холл, миновал последнее препятствие в виде крыльца чёрного хода и с громким «Уф!» тяжело опустился в поджидавшую его коляску. Впрочем, тут же повернулся ко мне и весело произнёс: — Ох и штуковина! Максимыч небось постарался? — Кроме него некому, — улыбнулась я. Сказала вставшему позади коляски Никите: — Ну, с Богом! Толкай в сад! И мы поползли через лужайку к саду.

Путь, занимавший у меня не больше пяти минут, сейчас растянулся на все пятнадцать. И когда мы наконец добрались до места, «Уф!» сказали уже мы с прислужником. Зато Стародубцев был просто счастлив. — Ох, Аня, ну какая же ты умница! — в тысячу первый, наверное, раз выдал он, перебравшись в плетёное кресло и с наслаждением вытянув ноги. — Вот правильно сказала: как в склепе я лежал. А тут вон — весна! Май! Запахи какие! Солнце! Зелень! Ох, Аня, как жить-то хорошо! — Согласна с вами, — улыбнулась я, поправляя у него под спиной подушку, и знаком отпустила Никиту. — Жить — всегда хорошо. А когда май так бушует, жить просто обязательно. — И всё благодаря тебе. — Растроганный Стародубцев протянул мне руку и крепко сжал пальцы. — Ангел мой! — Вы снова преувеличиваете, — покачала я головой, не принимая сказанные на эмоциях похвалы всерьёз. Мягко высвободила руку и налила нам по стакану лимонада, так предусмотрительно принесённого кем-то из прислужников заранее. «И ведь не просила! — подумала я, поднося напиток к губам. — Какие они здесь всё-таки молодцы!» Сделала глоток и невольно поморщилась от горечи. Цедры переложили, что ли? — Погодите, папА, — остановила я Стародубцева. — Горько очень. Скажу, чтобы переде… На последнем слоге мой язык вдруг онемел. Цветущий сад каруселью поплыл перед глазами, колени подломились. И не успев толком испугаться, я потеряла сознание.

Глава 31

Бур сломали на первом же шурфе. — Куда ж вы крутили, раз не идёт! — риторически вопросил Герман у дюжих помощников, виновато горбивших перед ним плечи в косую сажень. И в сердцах прибавил: — Дуболомы! — Прощения просим, барин, — прогудел старший из них, Степан. — Буде такое ещё случится, сразу вас позовём. Герман открыл рот, чтобы высказать, что он думает и по поводу их крепкого заднего ума, но тут в разговор включился второй из прислужников, Макар. — У барина Никиты Гаврилыча ещё сверлило имеется, — сообщил он. — Мож, вернёмся да его возьмём? «И сломаем к чертям», — мысленно съязвил Герман. Представил, как неудобно будет просить у Стародубцева замену поломанному буру, и поморщился, словно разжевав горькое. Однако помощникам всё же бросил: — Собирайте инструмент. Возвращаемся в усадьбу, — а сам вернулся к записям, от которых несколько минут назад его отвлёк возглас Семёна: «Барин, чой-то не крутится совсем!»

***

— Барин с барышней в саду, — сообщила открывшая на стук веснушчатая прислужница. — А барыня у себя отдыхать изволит. «Ещё до обеда?» — слегка удивился Герман. Однако дел к Стародубцевой у него не было, скорее наоборот. Потому он ответил: — Мне к барину. Не провожай, сам найду, — и легко сбежал с крыльца. По обыкновению широким шагом обогнул дом, пересёк лужайку и только оказался под кронами деревьев, как из глубины сада донёсся полный отчаяния и страха вопль: — Сюда! Люди, сюда! На помощь! Без малейшего раздумья Герман сорвался с места. Понёсся напрямик, огибая идиотские клумбы и уворачиваясь от низких ветвей давно не стриженых деревьев. А впереди слышалось: — На помощь! — И уже тише: — Аня, моя Анечка! Герман прибавил хода, хотя, казалось бы, уже некуда. Вылетел на полянку и единым взглядом охватил открывшийся вид: стол с графином, два кресла — одно стоит, одно валяется, странная конструкция на колёсах, Стародубцев, стоящий на коленях прямо на земле. На лице — смертельный страх, на руках — безжизненное тело девушки. Запрокинутая голова, безвольная тонкая кисть,