Читать книгу - "На кого ты меня променял? - Амелия Борн"

— А вы… не заметили, что конверт пропал? — уточнила она.

Лаврентьев нахмурился, подошел к столу и сделал вид, что внимательно его осмотрел.

— Нет… я не заметил, — солгал он. — Так вот же деньги… у вас в руках! Вы говорите, что взяли их из-за угроз. Кто же вам угрожал?

Елена облизнула пересохшие губы. Аня смотрела на происходящее с таким растерянным выражением на лице, что Роберту стало ее даже жалко.

Но как же вовремя явилась секретарша… Если бы минут на десять позже — он бы навсегда потерял возможность выстроить с Аней доверительные отношения. Зато теперь будет ему наука…

— Ян… Алексеевич, — шепнула Елена. — Он хотел, чтобы вы подумали на Аню…

Изумление, которое разыграл Лаврентьев, было достойно театральных подмостков. Подойдя к секретарше, он забрал у нее деньги и велел:

— Идите и работайте. Но лишь до крайнего такого случая! Если в следующий раз вы первым делом не побежите ко мне, а пойдете на поводу у моего отца, увольнение — это самое меньшее, что вас ждет!

Он намеренно подпустил в голос такой строгости, которой от него никто, пожалуй, не ожидал. Елена закивала и ее как ветром сдуло, а Лаврентьев повернулся к застывшей Ане.

— Дурдом какой-то, — констатировал он, вытащив мобильник из кармана.

Написал отцу лишь несколько слов «Больше не приближайся к моей семье». И, отправив, заблокировал этот контакт.

Анна же отложила платье и направилась к нему. Она все еще была растеряна, но когда он привлек ее к себе, немного расслабилась и выдохнула:

— Ты ведь подумал на меня? — уточнила тихо.

Роберт мог ей соврать, но не стал этого делать.

— Да, — просто ответил он. — Но лишь потому, что мы с тобой только-только начали узнавать друг друга.

Он ожидал, что Аня надуется и будет обижена, что, в общем-то, стало бы весьма закономерным. Однако она просто ответила:

— Я бы никогда так не поступила.

И в ее широко распахнутых глазах запылала такая искренность, что Роб поверил ей безо всяких лишних слов.

Он крепко прижал к себе свою драгоценность и они застыли так вдвоем. А в голове Лаврентьева билась только одна мысль:

«Как же хорошо, что Сахин — такой невыносимый придурок…»

Анна

— Анна, послушайте… там снова приехал отец Роберта Яновича! — зашептала няня наших с мужем близнецов, когда я укладывала дочь спать. — Он очень просит именно вас с ним поговорить.

Я вздохнула и закатила глаза. В последнее время приезды Робова отца стали для меня настоящим испытанием. И когда Лаврентьев дал ему понять, что прощать он его за вмешательство не намерен, Ян Алексеевич обрушил на меня всю степень своей настойчивости. Он умолял, заклинал, просил прощения. Он заверял меня в том, что станет для внуков самым лучшим дедом, а для меня — самым лучшим свекром. Он приезжал по несколько раз в неделю, и в итоге я уже даже сама стала просить Роберта хотя бы попытаться его простить и дать ему шанс.

И вот вчера муж заговорил о том, что может быть, когда-нибудь это и случится.

— Хорошо… Я с ним поговорю, — ответила няне после некоторого раздумья.

Когда она осталась с близнецами, я вышла из детской. Какое-то время постояла в коридоре, решая, стоит ли действительно допускать деда к внукам, потом решила, что сначала мы с Яном Алексеевичем немного побеседуем.

Жизнь научила меня многому. В том числе тому, что однажды можно просто потерять всяческую возможность что-либо исправить. И речь вовсе не о физической смерти. Хуже, когда окончательно погибают простые человеческие отношения. А они у Роба и Яна Алексеевича еще вполне могли быть.

Спустившись вниз, я открыла свекру дверь. Он стоял снаружи, ожидая, пустят ли его сегодня в дом, или нет.

Мы с Робом купили в совместную собственность не очень большой, но безумно уютный загородный коттедж. И поселились в нем еще до рождения близнецов. Очень часто у нас гостила бабуля, которая в правнуках души не чаяла. И вот теперь еще и Робов отец, возможно, тоже станет навещать наших малышей.

— Анечка! Аня, слава богу! Я так рад, что ты мне открыла!

Он вцепился в дверь с той стороны, как будто опасался, что я передумаю и захлопну ее перед его носом. Но я не собиралась этого делать.

— Прости меня, прошу! За то, что так отвратительно поступил… Я очень раскаиваюсь! Вы очень мне дороги! Я уже не знаю, как достучаться до сына.

Он сыпал и сыпал фразами, пока я стояла и давала ему высказаться, а когда Ян Алексеевич замолчал, ответила:

— Я вас давно простила, но… Сразу скажу, что если вы хотя бы попытаетесь навязать что-то моему мужу или моим детям, вы тут же перейдете в разряд моих смертельных врагов.

С рождением детей я стала понимать то, что было со мной с детства подспудно — за своих малышей можно выйти в бой даже с самым грозным противником. И порвать его в клочья.

Жаль только я сама не могла испытать этой защиты и любви со стороны матери, однако своим детям собиралась дать их с лихвой.

— Нет-нет… Я не буду ничего навязывать, — бросился заверять меня свекор, но я его остановила:

— Тогда пойдемте. Взглянете одним глазком на внуков. Они легли спать, поэтому поиграть с ними пока не получится…

Ян Алексеевич просиял, а облегчение, которое отразилось на его лице, пришло вместе со слезами, что заблестели в глазах свекра.

Мы вошли в дом и поднялись наверх, в детскую, в полной тишине. Когда отец Роберта увидел внуков, я даже грешным делом подумала, не хватил бы его удар от счастья.

— Лева так похож на Роберта! — восхитился он шепотом. — А Машенька — на тебя… Такая же красавица…

Он стоял, впиваясь пальцами в перила кроватки, и я понимала, что теперь у моих детей есть еще один человек, который отдаст за них жизнь, если понадобится.

Лаврентьев обнаружил нас через десять минут. Я тихо рассказывала новоиспеченному деду, какие успехи делают Лева и Маша, а он слушал так внимательно, будто важнее этого не имелось ничего на всем белом свете.

Когда же в детскую зашел Роберт, мы повернулись к нему, как по команде. На лице Яна Алексеевича отразился испуг, но он быстро исчез, стоило только Лаврентьеву слегка улыбнуться.

Муж взглянул на меня с благодарностью, а я, послав ему взгляд, полный любви, в очередной раз поняла, насколько правильно и счастливо сложилась моя жизнь.

Ведь она соткана, словно полотно, прежде всего из нашего