Читать книгу - "Ашер - ДиДжей Криммер"

это всех конец… — Она подходит ближе. — Тебе нечего будет плести. Конец историй. — Её глаза темнеют. — Судьба, которую нельзя изменить, — уже не судьба, а тюрьма.

— А без историй чем мир станет отмерять время? — язвительно парирую я. — Конец для всех…

Мы долго смотрим друг на друга, пока я не разрываю эту связь и не отступаю. Наконец Время произносит:

— Отец определённо умел заставить нас жить дружно. — Она смеётся и снова направляется к окну, завершая свою речь: — Он сделал нас противовесами. Вот мы и оказались здесь — нуждаемся друг в друге и нуждаемся в Милосердии… или хотя бы в том, чтобы она существовала.

Милосердие. Надежда. Любовь.

Три вещи, которым не место в хорошо упорядоченной загробной жизни.

Три вещи, способные распустить всё, что мы соткали.

— Мы с этим разберёмся, — говорю я скорее себе, чем Времени. — Мы всегда разбираемся.

— Конечно, разберёмся. — В отражении на стекле видна острая улыбка Времени. — В конце концов, мы вечны. Империи возвышаются и рушатся. Души приходят и уходят. Но Время и Судьба?

— Пребудут, — заканчиваю я.

— Всегда.

Некоторое время мы стоим там — две Сестры, испокон веков правившие Иным Миром из тени. Мы формировали судьбы и подчиняли мгновения своей воле. Поддерживали порядок страхом, точностью и абсолютным контролем.

А теперь смотрим, как этот контроль ускользает сквозь пальцы, словно песок в песочных часах.

— Я всё ещё злюсь из-за своего пожара, — наконец говорит Время.

— Я знаю.

— Ты должна мне мгновение. Что-нибудь впечатляющее. Достойное «Гранд Орфеума».

— Хорошо.

— Думаю… война. Или, может быть, стихийное бедствие. Цунами? Обожаю хорошие цунами. Как время будто останавливается, когда люди видят приближающуюся волну…

— Я сплету для тебя что-нибудь подходящее, — перебиваю я, не желая вновь слушать её поэтические излияния о массовой смерти. — Мне лишь нужно время, чтобы найти подходящие нити.

— Сколько времени?

— Столько, сколько ты мне дашь.

Время смеётся хрустальным смехом, одновременно прекрасным и ужасным. — О, сестра. Для тебя? Если придётся, я остановлю часы.

— Будем надеяться, до этого не дойдёт.

— Будем.

Но мы обе знаем: надежда — для смертных. Мы имеем дело с неизбежностью.

И единственная неизбежность сейчас — что-то грядёт. Какой-то сдвиг в равновесии. Перемены, которых мы не сплели, не планировали и не контролировали.

А неизвестность того, что случится дальше, не нравится ни одной из нас.

Глава девятая

Все потеряны

Ашер

Обсидиановый район

Вторые шансы? Да это просто нелепая шутка. А как же бедолаги, которым не дали даже первой попытки? Жить со страстью в душе, но так и не получить возможности её исследовать. Иметь мечту, но не иметь средств воплотить её. Любить в мире, где для такой истории нет места.

Второй шанс на ничто всё равно остаётся ничем. Умножь что угодно на ноль — и получишь пустоту. Как тебе такая математика, Дэрил?

Настоящее имя Большого Ди звучит у меня в голове с нескрываемым презрением. Но такие мысли приведут лишь к неприятностям, которых я не могу ни позволить себе, ни вынести. Пусть это существование — не сказка моей мечты, но оно куда лучше кошмара, который меня ждёт, если я не приведу мысли в порядок и не возьмусь за ум.

Знай своё место и делай свою работу, Томас.

Времени усвоить этот урок у меня определённо было предостаточно.

И я точно знаю, что поможет придержать скачущие мысли, — выпивка.

Бар «Последний заказ» стоит на углу в Обсидиановом районе, зажатый между центром обработки вновь прибывших душ и закрытой мастерской по обслуживанию клинков. Неоновая вывеска мерцает — «Последний заказ», — заливая тротуар красным светом. Земля здесь всегда блестит, хотя я ни разу не видел дождя. Улицы вечно мокрые и отражают огромную космическую луну, висящую в небе нескончаемой ночи.

Несколько букв на вывеске загораются лишь в трети случаев, так что всё остальное время название бара читается как «Все потеряны». Честно говоря, посетителям внутри оно подходит больше. Именно так вывеска выглядит сейчас, когда я вхожу в дверь.

Запах накрывает меня сразу: Лета и затхлая сырость. Кому-то резкий аромат покажется отталкивающим, но для меня он сладок, как только что распустившийся цветок. В нём знакомая терпкость сожаления и расставания с прошлым.

Бар освещён тускло. Тёмное дерево, ещё более тёмные углы и одни из самых мрачных душ, облепившие стойку. За расставленными тут и там столиками и в кабинках сидят несколько жнецов. В основном из отдела естественных причин смерти — их легко узнать по ссутуленным плечам и пустым взглядам. Они сопровождают души в долгих прощаниях. Медленное, сокрушительное давление неизбежности наверняка берёт своё. Поэтому они и оказываются здесь, ища ответы на дне очередной бутылки. Всё равно что бросить утопающему кирпич: не то, о чём он просил, но и не совсем нежеланный подарок.

Я подхожу к стойке и забираюсь на табурет, который зловеще скрипит. Здесь всё скрипит. Мне нравится: напоминает звуки, которые когда-то издавали мои кости. Один из многих звуков, которые при жизни меня раздражали, а теперь их не хватает.

Бармен выплывает из подсобки в вихре пурпурного шёлка. На нём жилет, которому позавидовал бы павлин, а серебряные волосы зачёсаны назад в стиле, так и не вышедшем из моды лишь потому, что до него никто не пытался уложить их таким же эффектным взмахом с ниспадающей прядью. Его предсмертный шрам — след на щеке от неудачной дуэли — выставлен напоказ. Он даже украшает увечье блёстками и золотом, вместо того чтобы скрывать, как большинство. Видимо, некоторым легче принять свою правду, какой бы безобразной она ни была.

— Ашер! — объявляет он так, будто я давно потерянный родственник, а не завсегдатай, бывший здесь две ночи назад. — Вид у тебя кошмарный. То есть мы все мертвы, но ты прямо-таки беззаветно предан этой эстетике.

— Сайлас.

— И всё? Это всё, чего я удостоился? Ни остроумной колкости? Ни сардонического замечания о моём безупречном вкусе? — Он прижимает руку к груди, изображая обиду. — Ты меня ранишь.

— Я тебя ещё как раню. Сделаю дырку в тон второй щеке, если не заткнёшься и не нальёшь.

— Вот он, Ашер, которого я знаю и терплю. — Он с театральным пируэтом достаёт из-под стойки бутылку Леты.

Лета — здешний аналог бурбона или скотча. Ничто уже не обжигает так сладко, как тот единственный глоток «Лагавулина», которым однажды поделился со мной отец, но Лета тоже годится: притупляет мысли, когда это необходимо. Меня заливает воспоминанием об улыбке отца, когда мы вдвоём выпили по порции из бутылки, подаренной ему Уиткомбами после