Читать книгу - "Наша седьмая весна или я стану твоей женой - Ольга ХЕ"

Аяме молчала. Потому что — правда. Правда — невозможна. Правда — звучит как безумие: «потому что вы — рядом каждый раз, когда я умираю, и я не знаю — враг вы или спасение, и единственный способ выяснить — быть ближе, быть рядом, быть вашей.» Правда — нечеловечна. Правда — из шести жизней и пяти смертей. Правда — не для этой ночи.

Но и ложь — невозможна. Не — сейчас. Не — ему. Не — с его голосом, тихим и уязвимым, не — с его вопросом, который стоил ему больше, чем он показывал.

Молчание — затянулось. Стало — ответом. Неправильным. Он кивнул — медленно, как человек, получивший подтверждение тому, чего боялся.

— Вы смотрите на меня, — сказал он. Ещё тише. Не глядя — в сад, в темноту, в сосны. — Так, будто знаете меня тысячу лет. И ненавидите — за каждый из них.

Слова — ударили. Под рёбра. Точно. Больно. Так, как бьёт только правда — чужими устами, в неожиданный момент, когда не готова, когда щиты опущены, когда — ночь, и цветы, и его голос, и его профиль в лунном свете.

Тысячу лет. Ненавидите.

Не тысячу. Шесть. Шесть жизней. Шесть вёсен. Пять ножей — и он, всегда — рядом, всегда — в поле зрения, всегда — с этим лицом, последним, что она видит перед темнотой. Да — она смотрит. Да — в её взгляде — всё это: шесть кругов подозрения, страха, гнева, непонимания. Шесть кругов вопроса без ответа. Шесть кругов — ты? Ты — виноват? Ты — причина? Или — нет? И если нет — то почему ты всегда здесь? Почему — каждый раз? Почему — твоё лицо — последнее?

И — не ненависть. Не. Не — ненависть. Она хотела бы — ненависть проще, чище, не болит так, не путает, не заставляет стоять ночью на веранде и чувствовать его тепло и хотеть — ближе.

Глава 23. После поцелуя

Она проснулась — и первой мыслью было: губы.

Не страх. Не план. Не привычное утреннее перечисление: где я, когда я, кто рядом, где выходы. Нет. Губы. Его. На её. Вкус — сливового вина, ночного воздуха, его дыхания. Тяжесть его руки — на затылке. Звук — его голоса, произносящего её имя так, будто оно было молитвой, или проклятием, или тем и другим.

Аяме лежала — на спине, глядя в потолок, в утренний свет, сочащийся сквозь сёдзи, — и чувствовала собственное тело так, как не чувствовала давно. Не инструментом — не оболочкой, которую нужно кормить и тренировать и прятать от ножей. Живым. Отдельным. Своим. Тело — помнило: его ладонь на спине, его пальцы в волосах, его грудь — твёрдую, горячую — под её руками. Тело помнило — и хотело. Снова. Ещё. Больше.

Она села. Провела ладонью по лицу — медленно, как собирая себя, как проверяя: здесь ли — та Аяме, которая пришла в этот дом с расчётом и стратегией? Здесь ли — пять жизней холодного, ясного ума? Здесь ли — осторожность, которая хранила её от второй до пятой смерти — не от самой смерти (её не удавалось избежать), но от безумия, от потери себя, от того, чтобы стать — жертвой, а не игроком?

Здесь. Всё — здесь. Но — тише. Дальше. Как голос из соседней комнаты: слышен, но не руководит. Потому что поверх него — другой голос. Его. «Аяме.» Четыре слога — и всё остальное тонет.

Хана пришла — с водой, с гребнем, с утренней рутиной, в которую Аяме погрузилась, как в спасение. Привычные движения: умыться, одеться, уложить волосы. Привычные вопросы: «Какое кимоно, госпожа? Завтрак в малом зале? Передать что-нибудь управляющему?» Привычные ответы — на автомате, не думая, потому что думать — опасно, потому что если начнёт — не остановится.

Она выбрала кимоно цвета бледной глицинии — не намеренно, не с подтекстом. Или — намеренно? Она не знала. Не хотела знать. Позволила Хане уложить волосы — проще, чем вчера, без гребней, просто лента и шпилька. Посмотрела на себя в бронзовое зеркало — и увидела: ту же Аяме. То же лицо. Те же глаза. Ничего не изменилось. Снаружи — ничего.

Внутри — всё.

Она вышла в коридор — и замедлила шаг. Прислушалась: к тишине дома, к звукам — далёким, утренним, обычным. Его голос — нет. Не здесь. Не рядом. Может быть — уже ушёл. На тренировку, в ставку, к делам. Может быть — избегает. Может быть — жалеет. Может быть — ночь была ночью, а утро — утром, и между ними — стена, которую он выстроит заново, ровную, вежливую, непроницаемую.

Тачибана-сама. Доброе утро. Вам чаю?

Желудок сжался — от этой мысли. Холодно. Тошнотворно. Так, как сжимался только перед — весной. Перед ножом. Перед тем, что неизбежно и непоправимо.

Вот, подумала Аяме, останавливаясь в пустом коридоре, прижимая ладонь к стене — для равновесия, для опоры, для иллюзии контроля. Вот — то, чего ты боялась. Вот — почему нельзя было. Вот — цена.

Она влюблялась. Не «может быть». Не «кажется». Не — та осторожная формулировка, за которой можно спрятаться, притворяясь, что ещё не поздно, что ещё можно — отступить, отрезать, вернуться к плану. Нет. Влюблялась — по-настоящему. В его руки, в его голос, в его кивок через зал, в его смех у конюшен, в его «Аяме» — четыре слога — и мир переворачивается.

В мужчину, который, может быть, убивает её каждую весну.

В мужчину, который, может быть, не виноват ни в чём.

В мужчину — которого она не знает. Не — по-настоящему. Шесть жизней — и она видела его лицо: официальное, военное, дворцовое. Видела мельком — издалека — чужого. И теперь — близко: его открытое лицо на корточках в пыли, его руку на её затылке, его сердце под её ладонью. Несколько недель в его доме — и ей кажется, что знает. Но она — не знает. Не может — знать.

А если — полюблю. По-настоящему, до конца, без оговорок. И — весна придёт. И — нож. И — темнота. И — пробуждение: снова девятнадцать, снова начало, снова — он не помнит ничего. Ни поцелуя. Ни имени. Ни того, как его сердце билось. Снова — чужой. Снова — начинать. Зная — каково это: быть в его руках.