Читать книгу - "Чумовой отпуск для Босса - Лана Светлая"

и первым несусь к себе.

Слышу, как Евгения нервно вздыхает, видимо, переживая за Иванову. И зря… Эта коза из меня верёвки может вить, как показали события в деревне.

— На замок закрой, — холодно бросаю ей, наблюдая как с невинным видом моя помощница заходит внутрь.

Маша выразительно изгибает бровь, но молча исполняет мой приказ.

— Слушаю, Герман Степанович?

Она подходит ко мне, стоявшему у окна, но тормозит в паре шагов.

— Вот никак не могу решить проблему.

— Какую?

— Придушить тебя или… поцеловать?

Глава 23

Герман

Мария вздыхает и даже на несколько секунд отводит взгляд.

— Герман, ты прав. Вот с компостом я перегнула.

Ну теперь хотя бы знаю, как называется то дерьмо, в котором она меня искупала.

— А в остальном, значит, всё норм?

— А что? Хочешь сказать, что обжиматься с Лоркой это нормально?

Да я и сам сейчас понимаю, что это была хреновая идея. За эти дни я вполне успел представить, как именно выглядел мой разговор с Барби. Я бы и сам приревновал.

— Ну хорошо. Ненормально. Но, Маш, твою мать, выслушать-то меня можно? Я же пытался поговорить, объяснить и прояснить. А что ты?

Она снова грустно вздыхает и смотрит на меня так… Ну как никогда ранее. Я в туже секунду начинаю ломаться. Не мужик, а тряпка, вот чес слово!

— Ну прости, Герман. Я так разозлилась. Если тебе станет легче, то это действительно была ревность.

А вот с этого места поподробнее. Делаю широкий шаг к ней, что теперь между нами расстояние не больше спичечного коробка.

— Легче, но хочется подробностей этой твоей безумной ревности, — понизив голос, я испытывающе слежу за мимикой девушки.

Мария вздыхает в третий раз, нервно прикусывает нижнюю губу, и её щеки снова начинают розоветь. И если она нервничает, то у меня в штанах наоборот всё больше чистой и незамутнённой радости.

— Что именно ты хочешь услышать? — тянет время Машка.

— Ну не знаю. К примеру, я вот сегодня думал придушу всех трёх итальянцев, что только и ждали, удастся ли им рассмотреть кружева твоего бюстгальтера и грудь через расстёгнутых верхние пуговички блузки. Ещё раз расстегнешь, будешь на встречи с ними в холщовом мешке ходить.

Она быстро опускает взгляд на упомянутую мною деталь гардероба.

— Ой, чёрт! Я не заметила, что они расстегнулись, так торопилась. А ещё этот дурацкий автобус, как назло, сломался, — Маша тут же начинает пытаться застегнуть пуговичку, но с первого раза не получается. — Вот только какого хрена он сломался? Васька, гад…

Я перехватываю её руку, убирая от несчастных пуговиц, но так и не отпускаю. Просто отпускаю вниз, слегка поглаживая большими пальцами мягкую кожу тыла кистей.

— Оставь так.

Я всё равно её сейчас раздену. Тут даже не стоит вопрос.

Маша замолкает и поднимает смущенный взгляд на меня. Ведьма она… хоть и не рыжая. Ну не могу я на неё вот такую искренне расстроенную сердиться.

— Как дед? Всё нормально со здоровьем? — на всякий случай исключаю другую причину её грусти.

— Да. Сказал, что я не дождусь его смерти.

Я внутренне сразу выдыхаю. Тоже волновался за Кузьмича.

— Значит, приехала меня спасать? — тихо спрашиваю её.

— Не то чтобы прямо спасать, — аккуратно начинает Иванова.

— А получилось именно так, — и склоняюсь к ней, зависая и не продвигаясь дальше. — Поцелуешь меня?

Ну хочется мне понять, насколько она готова первой идти на уступки. На нашу первую ночь это я её уломал. Теперь очередь Маши.

— Если ты скажешь, что прощаешь мне историю с ведром.

— Уже вообще всё забыл.

— А также никаких «Ларис» и твоих рук на них.

— Да вообще не вопрос.

Она неожиданно коварно улыбается, а у меня от этого в штанах, кажется, звенеть начинает.

И эта зараза не торопится меня целовать. Высвобождает свои руки из моих и медленно скользит ладошками по моей груди, обжигая кожу даже через ткань рубашки.

— Герман, ты же понимаешь, что ты не переживешь, если это будет просто интрижка с твоей стороны?

Утопит в сортире, хотя нет… В летнем туалете на огороде деда.

— Я понимаю и разделяю. И чтобы никаких Мишек, Васек, итальянцев и ещё кого-то, а то будешь носить пирожки мне в следственный изолятор.

Улыбка девушки становится ещё шире и радостнее. Это её так идея про изолятор порадовала.

— Ты меня сегодня поцелуешь или мне всё-таки надо пойти и набить морды итальяшкам?

— Ого, Герман, а что это ты такой агрессивный стал?

— Да вот связался с одной деревенской, влюбился, а теперь дичь творю.

— Вот прямо влюбился? Может так… Голову солнцем напекло?

— Маш, я тебе сейчас задницу надеру. Хорош издеваться над начальником, — рычу на неё и склоняюсь к её губам.

Сам всё сделаю, но Маша отклоняется назад, не давая её коснуться.

— Так, что за хрень, — рычу на неё, обхватывая за талию и с удовольствием впечатываю в себя.

Вот так мне наше примирение нравится гораздо больше.

— Ты просил тебя поцеловать. Ну так жди…

Я прищуриваюсь, пытаясь разгадать ход мысли моей девушки.

Вздыхаю и послушно жду. Ну я вроде как тоже должен иногда уступать… Господи, не отношения, а дрессировка друг друга.

— Маш, ты ждешь, когда ночь наступит? Хотя у меня мозги раньше лопнут.

И в штанах тоже что-нибудь лопнет.

— Нет, я просто любуюсь.

— Чем это, интересно знать?

Вот большем никаких «первой» — поцеловал, завалил и залюбил!

— Тем, какой красивый и сильный у меня, оказывается, любимый мужчина.

Дождался! В груди что-то лопнуло, надеюсь, не сердце.

Мария сама целует меня, обхватывая за шею и подтягиваясь ко мне всем телом кверху, компенсирую нашу разницу в росте.

Всё, теперь она моя!

Жадно сминаю её рот, тело и усаживаю попой прямо на свой стол.

— Герман, ты чего творишь? — задыхаясь она всё-таки пытается меня остановить.

— Я хочу исполнить свою заветную мечту — секс с тобой на моём рабочем столе.

— Рехнулся что ли? — вяло сопротивляется Маша, хотя я уже задираю её юбку к талии.

— Так, Иванова, это мечта любого мужика. Не спорь!

— Что реально? Вот прямо гештальт?

— Маш, ну чего тебе, — целую и кусаю её шею и даже добираюсь до груди в уже практически полностью расстёгнутой блузке. — Жалко для любимого босса?

Она вздыхает в четвертый раз, и я понимаю, что согласна. Умничка моя…

— А ещё хочу тебя на сеновале у деда. Как думаешь, он нам разрешит осквернить его солому?

Тихий смех девушки и её глаза, искрящиеся весельем и возбуждением, заставляют меня немного притормозить с осуществлением своей мечты