Читать книгу - "Ноктюрн - Карина Халле"

в тишине комнаты. Сперма стекает по костяшкам пальцев — липкая, остывающая — размазывается по животу. Я оседаю обратно в кресло, чувствуя себя опустошённым и израненным изнутри, будто вырвал что-то из самой глубины себя и швырнул на пол.

И всё же избавиться от неё я пока не могу. Её призрачное прикосновение всё ещё оседает на моей коже. Бутылка виски дразнит меня с другого конца комнаты, но даже она кажется бессильной против этого нового и опасного голода.

После этого внутри меня борются стыд и смятение. Такая одержимость — это на меня не похоже. Я всегда гордился своей способностью отстраняться, сохранять профессиональную дистанцию. Но Лена Рид каким-то образом пробила тщательно выстроенные стены, даже особо не стараясь.

Я проваливаюсь в беспокойный сон, наполненный тенями, запахом жасмина и кровью.

Следующий день проходит в тумане расследования. Я связываюсь с офисом патологоанатома, напоминая о старом должке, чтобы получить доступ к полному отчету о вскрытии Элизабет Шорт. Подробности куда страшнее того, что писали в газетах: тело полностью обескровлено, разрезано пополам с хирургической точностью, внутренние органы — от печени до матки — извлечены с методичной аккуратностью. Куски плоти были отрезаны и запихнуты ей во влагалище. Это работа не безумного маньяка, а человека со знаниями и железным терпением.

— Есть что-то необычное, помимо очевидного? — спрашиваю я доктора Дэвидсона, старого знакомого, который задолжал мне тем, что я не разболтал о его пристрастие к азартным играм.

— Группа крови редкая, — говорит он, прикуривая сигарету вопреки больничным правилам. — Четвёртая, отрицательная. Это немного облегчило опознание: группа крови была в нашей базе со времени донорской акции в прошлом году, а отпечатки пальцев — с протокола о вождении в нетрезвом виде в Санта-Барбаре.

— Что-то еще?

Дэвидсон медлит, оглядывая морг. В углу стоит лаборант, спиной к нам, вне пределов слышимости.

— Были… несоответствия в характере ран. Некоторые из них выглядели более старыми, чем другие. Мы полагаем, убийца не торопился, пытая её несколько дней.

У меня скручивает желудок.

— Значит, часть времени она оставалась жива?

— Всё указывает на это. — Он пожимает плечами. — Убита, наверное, часов за четырнадцать до того, как нашли тело. Что ещё страннее — некоторые надрезы выглядели ритуальными. Не обычная работа садиста. Это был больной ублюдок.

Ритуальные. Коулман уже употреблял это слово. Лена говорила то же самое о рисунках в дневнике и о символах на стене склада — поблёкшие контуры под небрежным слоем краски. Что за ритуал подразумевает полное обескровливание? Не уверен, что хочу знать.

День я трачу на то, чтобы отследить передвижения Элизабет в последние дни перед исчезновением. В отеле «Билтмор» подтверждают, что её видели в вестибюле девятого января: она разговаривала с неизвестным мужчиной, но больше ничего сообщить не могут.

К вечеру я направляюсь в «Изумрудную комнату». Говорю себе, что это только по делу, хотя отлично знаю, что нет.

Прихожу пораньше, занимаю угловой столик с хорошим обзором сцены. Клуб уже заполняется привычной смесью гангстеров, бизнесменов в поисках острых ощущений и голливудских типов, приехавших проветриться. На этот раз заказываю виски и устраиваюсь поудобнее.

В девять вечера свет в зале приглушают. Группа начинает играть медленную, тягучую мелодию, и появляется она.

Лена Рид выходит на сцену так, будто она здесь хозяйка. Черное платье без бретелек, расшитое пайетками, ловит лучи прожекторов, а рыжие волосы сияют, словно пламя. Толпа затихает, когда она подходит к микрофону: ее присутствие приковывает внимание.

Когда она начинает петь «You Go to My Head», внутри меня что-то меняется. Ее голос минует уши и проникает прямо в кровь, будоража ее, словно физическое прикосновение. Я ловлю себя на том, что подаюсь вперед, притянутый к ней, как железо к магниту.

На середине первой песни она замечает меня. Наши взгляды встречаются через весь зал, и на мгновение остальной клуб перестает существовать. Она не сбивается, не прерывает выступление, но между нами что-то проскакивает.

Что-то настоящее.

Я остаюсь до конца её выступления, потягивая тот же виски. Когда она заканчивает под восторженные аплодисменты, я жду. Не хочу идти за кулисы — это может привлечь лишнее внимание. Следующий ход я оставляю за ней.

И точно: уйдя за кулисы, она через несколько минут появляется снова, идёт через толпу, принимает комплименты с отработанным изяществом. Она замедляет шаг, приближаясь к моему столику в углу.

— Мистер Каллахан, — говорит она голосом достаточно громким, чтобы перекрыть музыку. — Становитесь завсегдатаем?

— Просто иду по следу, мисс Рид, — отвечаю я, хотя мы оба знаем, что это не совсем правда.

— Нашли что-нибудь стоящее? — В её тоне лёгкий вызов.

— Кое-что есть. — Я твердо встречаю ее взгляд. — Хотел бы обсудить это с вами.

— У меня еще одно выступление через двадцать минут.

— Тогда завтра. Заеду за вами в полдень.

Это не вопрос, и она не воспринимает его как вопрос. Она одаривает меня легкой, насмешливой улыбкой.

— Самонадеянно, Каллахан, — говорит она, и голос её становится особенно хрипловатым, вызывая к жизни образы, о которых я фантазировал накануне.

— Эффективно, — парирую я. — Куколка.

Она долго изучает меня, а затем один раз кивает.

— В полдень. Не опаздывай.

Когда она уходит, я чувствую на себе взгляд с другого конца зала. Мужчина у бара — один из подручных Марко Руссо, я уверен. Следит за тем, как я слежу за Леной. Выдерживаю его взгляд, пока он не отводит глаза. Послание принято. Меня не пугают вышибалы Коэна.

Хотя, возможно, должны бы. Люди, переходившие дорогу Микки Коэну, имели привычку исчезать. Но в последнее время я странным образом перестал беспокоиться об обычных опасностях. Словно что-то внутри меня знает, что я каким-то образом выше этого.

Ночь окутывает меня, словно старый друг. Я закуриваю, обдумывая следующий шаг.

Рациональная часть меня велит ехать домой, просмотреть записи, подготовиться к завтрашней встрече с Леной. Но другая часть — та, что с каждым днем становится сильнее, — хочет последовать за ней, наблюдать из теней, понять, что именно в ней взывает к чему-то первобытному во мне.

Я иду на компромисс: дохожу до машины, но не уезжаю сразу. Вместо этого жду, зная, что рано или поздно она выйдет. Я жду не для того, чтобы подойти — просто чтобы увидеть, куда она направится, убедиться, что она благополучно доберется до дома.

Во всяком случае, так я себе говорю.

Когда час спустя она появляется, я сползаю ниже в кресле. Она замирает на тротуаре, с необычной настороженностью оглядывая улицу, прежде чем направиться в сторону своей квартиры. Я жду, пока