Читать книгу - "Помни, что ты моя - Ольга Люм"

— А, вы не спите, — констатировала она, и в её голосе слышалось облегчение. — К вам пришли. — Она сделала шаг в сторону, обращаясь к кому-то в коридоре. — Можете проходить, только, пожалуйста, недолго. Ей нужен покой.

Дверь открылась шире, и в палату вошёл ОН.

Воздух, казалось, сгустился и стал тяжелее. Это не был просто человек. Это было событие. Властное, бесшумное, заполняющее собой все пространство.

Он был высок, широк в плечах, но без намёка на грузность. Его фигура в отлично сидящем темно-сером пальто поверх черного костюма дышала сдержанной, дорогой силой. Пальто было расстёгнуто, и я мельком увидела идеальную линию пиджака, тончайшую ткань белой рубашки. Лицо… Лицо было не просто красивым. Оно было высеченным из гранита — с резкими, чёткими скулами, сильным подбородком с едва заметной ямочкой, прямым, холодным носом. Волосы — тёмные, почти черные, коротко и безупречно стриженные, с лёгкой проседью на висках, которая не старила, а лишь добавляла веса. Но главное были глаза. Холодные, светло-серые, как зимнее небо перед бураном. Они оценивающе скользнули по мне, по капельнице, по больничным стенам, и в их глубине мелькнуло что-то — раздражение? Нетерпение? — что мгновенно заставило меня внутренне съёжиться.

Он не подошёл к кровати, не сел. Он остановился в двух шагах, словно обозначая дистанцию, и медленно снял перчатки из тончайшей кожи, один палец за другим. Движения были отточенными, почти хищными.

— Опять твои выходки, дорогая, — произнёс он. Голос был низким, бархатным, но в нем не было ни капли тепла. В нем была усталая, почти скучная констатация факта, как если бы он говорил о сломанной машине или о дожде, испортившем планы.

Я почувствовала, как внутри всё похолодело и перепуталось. Я уставилась на него, не в силах понять.

— Какие… выходки? Вы о чём?

Он прищурил свои ледяные глаза ещё сильнее, изучая моё лицо. Его взгляд скользнул по моим перепуганным глазам, по бледным губам, задержался на повязке на затылке, которую я ещё не видела, но чувствовала.

— Ясно, — протянул он наконец, и в этом слове прозвучало разочарование. — Не могу понять, чего ты хочешь добиться сейчас. Эта… наигранная растерянность. Довольно убедительно, признаю.

В его тоне было столько снисходительного презрения, что во мне, сквозь слабость и страх, начало медленно закипать возмущение.

— Я вас тоже не понимаю, — сказала я, и мой голос прозвучал хрипло, но чётко. — Что вам от меня надо? Вы вообще кто?

Он замер. Казалось, сама тишина в палате натянулась, как струна. Он ещё пристальнее, до боли, посмотрел на меня, будто пытаясь разглядеть в глубине моих зрачков ложь или игру. Потом медленно, с театральной скорбью, покачал головой. Проседь на висках блеснула в свете ночника.

— Всё не угомонишься никак, — его губы тронула едва заметная, безжизненная улыбка. — Только это ничего не значит. Запомни. Всё останется так, как было.

Мозг отказывался обрабатывать эту бессмыслицу. Каждая его фраза была ключом от двери, которой не существовало в моей памяти. Я чувствовала себя загнанным в угол зверьком, который не понимает правил игры.

— Вы о чём⁈ — мои пальцы впились в простыню. — И вы так и не ответили на мой вопрос! Кто вы?

Он вздохнул, глубоко, как уставший человек, которому приходится объяснять очевидное непонятливому ребёнку. Он положил перчатки на тумбочку, рядом с пустым графином для воды, и этот простой жест почему-то показался мне ужасающе интимным и чужеродным одновременно. Потом он выпрямился во весь свой полный рост, и его тень накрыла меня с головой.

— Я твой муж, — произнёс он отчётливо, без эмоций, словно читал диагноз с медицинской карты.

Мир не закружился. Он просто рухнул. Обрушился в какую-то чёрную, беззвучную пустоту. Сердце сделало один судорожный, болезненный толчок и замерло. Воздух перестал поступать в лёгкие.

Какой муж?

Мысль пронеслась криком в оглушённой тишине моего сознания. Я уставилась на это прекрасное, жестокое лицо, на эти холодные глаза, которые смотрели на меня с привычным, утомлённым ожиданием. И не нашла в себе ни одной искры узнавания. Ни тепла, ни страха, ни любви, ни ненависти. Абсолютный ноль. Пустота. Передо мной стоял не просто незнакомец. Передо мной стоял незнакомец, который утверждал, что знает меня так, как никто другой.

— Какой муж? — вырвалось у меня шёпотом, полным чистого, неконтролируемого ужаса. — У меня нет мужа!

Я отшатнулась назад, на подушку, инстинктивно пытаясь увеличить расстояние между нами. Простыня скрипела подо мной, звук был дико громким. Я искала в его взгляде шутку, насмешку, что-то… Но там была только сталь. Сталь и уверенность человека, который не привык, чтобы его слова ставили под сомнение.

Он смотрел на мой испуг, на моё отчаяние, и в его глазах что-то менялось. Не смягчалось, нет. Скорее, кристаллизовалось. Первое недоумение сменилось холодным, аналитическим интересом. Он склонил голову набок, будто рассматривая редкий, неожиданный экспонат.

Глава 3

Он смотрел на мой испуг, на моё отчаяние, и в его глазах что-то менялось. Не смягчалось, нет. Скорее, кристаллизовалось. Первое недоумение сменилось холодным, аналитическим интересом. Он склонил голову набок, будто рассматривая редкий, неожиданный экспонат.

— Интересно, — произнес он задумчиво, и в его голосе впервые появилась какая-то другая нота — не усталость, а любопытство охотника, наткнувшегося на новый след. — Амнезия? Или новый, более изощренный уровень игры? После всего, что было… — Он не договорил, махнул рукой, отбрасывая эту мысль. — Врач говорил о сотрясении. Возможно, и правда отшибло память. Как удобно.

Последние слова он произнес с ледяной язвительностью, от которой по коже побежали мурашки. «Как удобно». Эти два слова прозвучали страшнее любой открытой угрозы. В них была невысказанная история, целая жизнь, о которой я ничего не знала, и которую он считал моим хитромудрым притворством.

— Я вас не знаю, — сказала я, и голос мой наконец обрёл какую-то силу, силу чистого отчаяния. — Я не помню вас. Не помню ничего. Ни падения, ни… ни вас. Я не знаю, кто вы, и не знаю, кто я! Понимаете? Я НЕ ЗНАЮ!

Я почти кричала, но крик вышел сдавленным, хриплым. Слёзы, горячие и бессильные, подступили к глазам, застилая его высокомерную фигуру мутной пеленой. Я не хотела плакать перед ним. Ни за что на свете. Но тело жило своей жизнью, травмированное, перепуганное, истощенное.

Он наблюдал за моей истерикой со спокойствием скульптора. Не сделал ни шага вперёд, чтобы утешить. Не попытался коснуться. Он просто ждал, пока волна спадет. Когда мои рыдания перешли в прерывистые всхлипы, он наконец заговорил снова, всё