Читать книгу - "Бывшие. За пеленой обмана - Ольга Гольдфайн"

Он её не вызывал. Орала там, стучала чем-то по столу, вазу разбила вдребезги... А потом вылетела с оторванными пуговицами на блузке, в туалет забежала, плакала, всем жаловалась, что Назар на неё накинулся.

Марина берёт паузу.

— Это мне Люда, его секретарь, рассказала. Только Прокудин потом спокойно вышел, положил ей на стол эти самые пуговки и сказал: «Передайте Оксане Анатольевне, она кое-что забыла».

Я прикусываю согнутый палец, чтобы не застонать от боли. Слёзы жгут кожу.

— Спасибо, Марин, — выдавливаю.

Но она не останавливается, будто давно в себе держала тайну, которая её тяготит:

— И ещё… были слухи про Ирку Татаринову. Ну, ты её знаешь. После корпоратива твой муж её вроде как домой отвёз… Она сказала, что у них всё было. Хотя, может, врут обе. Шубина и Татаринова друг друга ненавидят, корону делят, могли и подставить. Ника, я тебя прошу, не руби с плеча, разберись сначала.

— Да, — тихо говорю. — Конечно.

Но я уже знаю: рубить буду. И рубить — по самому живому.

Вечер.

Я сижу за праздничным столом, накрашенная ярче обычного, чтобы скрыть бледность и припухшие глаза. Смотрю на часы: восемь, девять, десять.

Звоню мужу. Телефон выключен.

Может, он сейчас уговаривает Оксану забрать заявление? Или у Ирки Татариновой… зализывает раны?

Одиннадцать. Двенадцать. Час.

Раздеваюсь и ложусь в постель. Похоже, ночевать сегодня Прокудин не придёт.

В три часа раздаётся звонок в дверь.

Открываю. На пороге стоит Алексей Старицкий, одноклассник и друг Назара.

Мой муж буквально висит на нём пьяный, практически в бессознательном состоянии. Рубашка порвана, галстука нет, лицо расцарапано. Подозреваю, женскими ногтями.

— Проходи, — отступаю на шаг в сторону.

Лёша тащит Назара в спальню и тяжёлым картофельным мешком сваливает на кровать. Смотрит на меня с сочувствием:

— Ничего у меня не спрашивай. Утром сама с ним поговоришь…

И уходит, не попрощавшись.

А я смотрю на это пьяное тело и понимаю, что не хочу никаких разговоров, объяснений, оправданий.

Ничего не хо-чу…

Только покоя для себя и своего ребёнка.

Под аккомпанемент храпа Прокудина достаю чемодан и собираю вещи.

Одежда, косметика, документы, украшения. Забираю всё, что смогу унести. Не хочу оставлять в этой квартире ни одной своей вещи. Кто знает, возможно, завтра сюда явится новая хозяйка и спустит в мусоропровод моё добро.

Назару оставлю только запах остывшей утки и несколько слов, которые, надеюсь, он не забудет никогда.

В центре праздничного стола тарелка, где должна была лежать утка. Кладу на неё обручальное кольцо, а рядом оставляю записку:

«Назар, у меня нет ни желания, ни сил слушать твои оправдания. Я знаю достаточно, чтобы никогда больше не смотреть в твои глаза.

Ненавижу тебя, Прокудин! Надеюсь, мы больше никогда не увидимся.

P.S. На развод подам сама».

Вызываю такси до железнодорожного вокзала, одеваюсь и выхожу в ночь.

Сердце болит, будто его исполосовали острым клинком. Надеюсь, время когда-нибудь залечит эти раны.

А пока я уезжаю из этого города туда, где меня ждут и где меня любят…

Глава 2

Вероника

Раннее утро. Москва ещё сонная, редкие машины лениво катаются по пустым улицам. Такси сворачивает в знакомый двор, и я впервые за эти часы чувствую что-то похожее на облегчение.

Родительская дверь открывается почти сразу — будто мама ждала меня у окна.

— Ника… — шепчет она и обнимает так крепко, что у меня перехватывает дыхание.

Из глубины квартиры несётся визг:

— Ниииика! — и на меня буквально падает Алиса, младшая сестра-студентка. Худая, как тростинка, пахнет шампунем и шоколадом. Она вешается на шею и смеётся сквозь полусон. — Ты правда приехала? Вот это да!

Они ничего не спрашивают. Но я вижу, как мамины глаза чуть сужаются, скользя по моему усталому лицу, и как папин взгляд становится внимательным и тяжёлым, будто он уже что-то подозревает.

Мы садимся завтракать. Запах маминых сырников и свежего хлеба наполняет кухню. Хлебопечка, которую подарила родителям, исправно работает, и мама постоянно экспериментирует с рецептами.

Я пью горячий чай и стараюсь не показывать, как расстроена. Но мой папа — бывший следователь, его не проведёшь.

Он молчит ровно до тех пор, пока перед ним на столе не появляется вторая чашка кофе. И тогда он спокойно, но как-то уж очень по-деловому спрашивает:

— Ты к нам надолго?

Я кладу вилку и смотрю на него.

— Не знаю, пап. Может, навсегда. Я развожусь с Назаром, — говорю это уверенным тоном, чтобы у родителей даже мысли не возникло меня отговаривать.

В его глазах что-то щёлкает, как затвор.

— Из-за чего сыр-бор? Ссора? Измена? Что-то не поделили? — начинает допрос с пристрастием.

Я делаю глубокий вдох, будто собираюсь нырнуть с головой в ледяную воду:

— Его обвинили в харассменте. Есть аудиозапись и заявление в полиции. И… есть ещё одна девушка, с которой у него… была связь.

Над столом повисает тишина. Мама и Алиса переглядываются и с тревогой смотрят на меня. Держу лицо. Точнее, маску равнодушия на нём, хотя внутри меня разрывает на части от злости и обиды.

Ставлю точку, чтобы не началась полемика:

— Думаю, этого достаточно для развода.

Папа коротко кивает, но не собирается принимать на веру мои слова:

— Я ему позвоню.

Обидно, что он так и не научился мне доверять. До сих пор считает маленькой девочкой, которую он должен наставлять, защищать, направлять в правильное русло.

Вскакиваю, стул падает на линолеум:

— Не надо! Пожалуйста, папа! Хотя бы раз не вмешивайся в мою жизнь!

Слёзы уже близко, в горле снова колючий ком, но я запретила себе плакать. Прокудин не стоит ни одной моей слезинки!

— Вероника, — голос отца становится жёстче, — я не могу сидеть и смотреть, как кто-то позорит честь моей дочери.

— А я не хочу никаких разборок, никаких скандалов! — перебиваю и чувствую, как подступает тошнота. Только токсикоза мне не хватало…

— Я… Мне нельзя нервничать… Я беременна.

У Алиски выпадает из руки чашка. Блюдце разбивается вдребезги, фарфоровая ручка отлетает к стене.

Мама спокойно встаёт, достаёт совок и подметает упавшие на пол осколки:

— Посуда бьётся к счастью. Ника, мы рады, что у нас будет внук.

Она улыбается, но тревога из глаз не уходит. Улыбка какая-то вымученная. Натянутая. Я знаю, как мама умеет радоваться по-настоящему. Но сейчас она изображает то, чего нет…

— Назар не знает о моей беременности, — говорю уже тише. — И я прошу вас не говорить ему.

Папа откидывается на спинку стула, его лицо каменеет. Мама отворачивается к плите, чтобы я не увидела блеск в её глазах. А я сижу и