Читать книгу - "Пробуждение стихий - Бобби Виркмаа"

же двигается, его тело выстраивается вдоль моего, подстраиваясь под меня.

Он делает лёгкий жест запястьем, и свет в канделябрах гаснет. Тьма накрывает нас. Он притягивает меня к себе, его руки обвиваются вокруг меня, так крепко, что на миг перехватывает дыхание. Словно, если он отпустит, мир тут же отнимет меня у него.

Я прижимаюсь ближе, утопая в нём, в его тепле, в силе, которая не дала трещины даже теперь. Его запах обволакивает — дым, кожа, что-то земное и неоспоримо его. Я вдыхаю его медленно, глубоко и позволяю этому запаху осесть в моих костях.

Моя щека ложится ему на грудь, там, где его сердце бьётся медленно, но уверенно, глубоко и ровно. Ритм, который ощущается безопасным… как дом.

— Я не знаю, что будет дальше, — бормочет он.

— Я тоже, — шепчу в ответ, слова едва громче выдоха.

Между нами протягивается длинная тишина.

— Хочу рассказать тебе кое-что, — говорит Тэйн, голос низкий, хриплый от усталости, но устойчивый. — Я помню день, когда всё изменилось. До сих пор вижу его так ясно, будто это было вчера.

Я остаюсь неподвижной, слушаю. Жду.

— День, когда погиб Кастиэль.

Сердце болезненно сжимается.

— Я говорил тебе, что мне тогда было восемнадцать. Что я был на том поле боя вместе с братом и отцом. Я стоял всего в нескольких шагах от Кастиэля, когда его сразили.

Он резко выдыхает, звук выходит рваным, будто он до сих пор видит это перед собой… и чувствует.

— Мы с отцом вернулись домой с его телом, — голос у него собранный, но я слышу трещину под поверхностью — тонкую, натянутую до предела. — Мама не закричала, когда увидела его. Не впала в ярость. Она просто… стояла. Молча.

Я почти вижу это: большой зал, дрожащий свет факелов, тяжёлый, удушливый запах горя в воздухе, и его мать, стоящая одна посреди всего этого. Неподвижная. Разбитая.

— Потом она упала на колени, — руки Тэйна крепче сжимаются вокруг меня, его тело напрягается рядом с моим. — И тогда я услышал, как она шепчет себе под нос.

— Что она сказала? — я чуть шевелюсь, прижимаясь щекой к его груди под другим углом.

Пауза, достаточно длинная, чтобы я почувствовала, как он вытаскивает это воспоминание из глубины, где оно было спрятано.

— Она сказала: «Это уже началось».

Слова пробегают по мне дрожью. Вдоль позвоночника. В груди. Оседая, как лёд, который застывает внутри.

Он снова выдыхает, звук острый, ломкий.

— Сначала я подумал, что она говорит о войне, — теперь его голос тише, отстранённее. — О том, что смерть Кастиэля будет значить для наших войск, для южных рубежей, — вдох, удар сердца. — Но теперь я знаю.

Я закрываю глаза, собираясь. Мне нужно услышать это, даже если правда уже режет грудь, как лезвие.

— Она говорила не о войне.

Ещё одна долгая пауза.

— Она говорила о проклятии.

Мои пальцы сжимаются на его груди. Я прижимаю его крепче, дыхание становится неглубоким.

Голос Тэйна даёт трещину, ещё одна прорезь в его выверенном самообладании.

— Я должен был понять это тогда, — шепчет он. — То, как она перестала спать. Как могла часами смотреть в пламя. Как тихо говорила сама с собой, думая, что её никто не слышит, — сквозь него проходит дрожащий выдох. — Как тени начали двигаться вокруг неё… даже когда она не звала их.

Я замираю. Потому что теперь понимаю.

— Она знала, — шепчет он. — Знала, что это идёт за ней.

А он знает, что теперь это идёт за ним. Страх прорывается в связь — сырой, острый.

— Она продержалась год, — голос Тэйна почти исчез. — Год, прежде чем это забрало её разум. Прежде чем она спрыгнула с башни.

В груди ноет. Я придвигаюсь ближе. Прижимаю ладонь к его груди. Чувствую, как сердце колотится под пальцами и держу руку там, удерживая его. Удерживая себя.

— И теперь ты думаешь, что это идёт за тобой, — шепчу я.

Его дыхание спотыкается о меня. Он не отвечает, и в этом нет нужды, мы оба уже знаем.

— Тэйн, — мой голос ровный, но под ним пылает огонь. Обещание, горящее в каждом слове. — Ты — не твоя мать.

Он молчит. Напряжённый. Неподвижный.

— Ты не сломаешься, — говорю я яростно, уверенно.

Я чувствую, как он утыкается лицом в мои волосы, будто пряча в них себя и свои страхи. Я прижимаю губы к его широкой груди, стараясь успокоить его… связь… себя.

— Мы разберёмся. У нас есть время. Вален сказал, что это ещё не безумие. Не сейчас. Я чувствую это каждой клеткой.

Он выдыхает, долго, медленно, звук обтёсан по краям усталостью. Но через связь я чувствую: он мне не верит.

А потом, так тихо, что я едва улавливаю:

— Я не знаю как.

Я чуть приподнимаю голову, сердце сжимается.

— Что «как»? — шепчу.

Он колеблется. Вдох. Ещё одна трещина в броне. Потом, мягче:

— Как позволить себе поверить, что это правда.

Я закидываю голову чуть сильнее, разглядывая его в лунном свете, как тени скользят по его лицу, как напрягается челюсть, будто он готовится к удару, который всё не падает.

— Всю жизнь ты готовился сражаться с этим в одиночку, — мягко говорю я.

— Потому что думал, что так и нужно, — челюсть у него напрягается ещё сильнее.

— А теперь? — спрашиваю я, едва слышно.

Он выдыхает медленно и тяжело, звук рвётся сквозь грудь.

— Теперь… — пауза. — Теперь я не знаю, что делать с тобой.

Уголки моих губ поднимаются в лёгкой, усталой улыбке — нежной, яростной и болезненной одновременно.

— Разберёшься.

И вдруг — сдвиг. Связь резко натягивается, остро, как удар. И через неё я чувствую его страх. Грубый. Обжигающий. Пронзающий его, как клинок, который не вытащить.

Ещё до того, как он заговорит — я уже знаю.

— Что, если с тобой что-то случится из-за этого грёбаного проклятия?

Слова вырываются из него. Это не голос Военачальника. Это голос напуганного, убитого горем мужчины, который уже слишком много потерял.

— Не знаю, — шепчу в ответ. — Но что, если связь поможет нам пройти через это? Такое тоже возможно.

Слова повисают между нами. Обнажённые. Честные. Без прикрас.

— Я не знаю, что нас ждёт. Не знаю, что сделает проклятие и что готовит будущее, — чуть склоняю голову, щекой легко касаясь его груди. — Но одну вещь я знаю точно…

Я чувствую, как его дыхание сбивается. Связь сжимается, крепнет. Я медленно обвожу круг на его груди:

— Мне не страшно.

Его пальцы мягко сжимаются у меня на спине. Дыхание, ещё минуту назад неровное, хриплое, теперь выравнивается. Между нами растягивается тишина, но теперь