Читать книгу - "И навсегда - Кейт Бирн"

я жажду пространства, как физического, так и внутреннего. А Руни нужно хорошенько размяться.

Собрав всё снаряжение, я разворачиваюсь к своему коню. Он всё ещё в самом расцвете сил — это видно по тому, как он трясёт гривой и с нетерпением перебирает губами. Я вешаю упряжь на крючок возле стойла и протягиваю руку, проводя ладонью по его тёплой, мягкой морде. Не удержавшись, целую его сбоку в голову. Когда отстраняюсь, взгляд цепляется за его гриву.

— Это что такое? — спрашиваю я, подхватывая прядь между пальцами.

Косичка — кривая, неравномерная, сделана из рук вон плохо. Но если присмотреться, можно заметить ещё три — каждая чуть аккуратнее предыдущей. Все перевязаны обычной веревкой — бантики перекошены или распустились от того, как он трясёт головой. Но в этой неуклюжей заботе есть что-то трогательное, наивное. Бежевый цвет отчётливо выделяется на фоне тёмной гривы — будто кто-то хотел, чтобы это заметили, но не слишком.

— Кто же тебя так приукрасил, а?

Руни, естественно, не выдаёт своего стилиста, и я качаю головой над самой собой — смешно ожидать от лошади ответа. Пожалуй, мне действительно давно пора выбираться в люди.

Мы быстро готовимся, и вот я уже веду его через двор — в золотистый свет, только начавший заполнять утреннее небо. Сегодня будет ясный день — небо обещает быть ярко-синим, и от этого всё кажется шире, просторнее.

Руни тянет повод, пытаясь вырваться вперёд, но я придерживаю его. Он никогда не осознавал свои габариты, и если дать ему понестись между моим домом, основным зданием и домиками сотрудников — он поднимет такой шум, что сам испугается. Мы осторожно минуем строения, и только когда выходим на первые двадцать метров поля, я отпускаю его.

— Хай-я! — окликаю я, ослабляя повод и сжимая бёдрами его бока, лёгким толчком каблуков за рёбра подгоняя вперёд.

Руни срывается с места, как стрела. Я не успеваю удержать смех — ветер рвёт волосы, всё вокруг проносится мимо, как в тумане. Радость разливается внутри, я почти раскидываю руки, чтобы притвориться птицей. Вместо этого наклоняюсь ближе и прошу его ускориться. Он откликается мгновенно.

Когда мы подбираемся к лесополосе примерно в трёхстах метрах от центра ранчо, я направляю его на сбавление темпа. Теперь мы в плавном галопе. Солнце уже поднялось над горизонтом, наполняя мир светом и теплом, кроме тех мест, где ещё держатся тени. Я расслабляюсь в седле, опуская поводья на колени. Руни понимает и переходит на шаг. Он довольно фыркает, и я мысленно добавляю в список дел — попросить Купера выгуливать его почаще, когда он приедет через месяц.

Купера я знаю почти всю жизнь. В начальной школе он был моим главным соперником в любой игре — бегал быстрее всех. Но он был и самым добрым мальчиком: брал вторую шоколадку в столовой и откладывал для меня — обычно к моему приходу всё уже заканчивалось. Его семья держала книжный магазин в городе.

А летом перед моей первой школой Купер пришёл сюда проситься на работу. Ни опыта, ни навыков, только упорство. Но папа что-то в нём разглядел — взял его на самую грязную работу: чистить стойла, таскать сено, убирать у гостей. Ту, от которой все сотрудники обычно шарахаются. Купер никогда не жаловался. Он взрослел, креп, менялся на глазах. Когда временные рабочие начали учить его приёма́м в борьбе с быками, я уже не могла скрывать симпатию. Осенью я набралась смелости и пригласила его на выпускной бал. Мы были вместе до начала моего последнего года.

Потом он уехал пробовать себя в родео, и так мы избежали неловкости расставания. Когда вернулся, взял на себя больше ответственности. Папа назначил его управляющим. А когда я вернулась, его присутствие стало точкой опоры — он помог мне мягко перейти в административную роль.

Озеро появляется впереди, пока мои мысли перескакивают от Купера к Уайлдеру — нынешнему боссу. Он прекрасно справляется: персонал, прибывающий на сезон, уважает его. Много разговоров про его прошлое чемпиона родео, и кое-кто знает его по работе у Карверов в Вайоминге. Для меня это было неожиданно. Но всё это напомнило, как он когда-то купил мне Веспер… и я не смогла удержать вспышку нежности от этого воспоминания.

На неделе мы открываемся для гостей, и ранчо полностью готово. Только в этом году всё давалось тяжелее — сначала я знакомила Уайлдера с дочерью, а потом поняла, что родители всё это подстроили, чтобы он оказался здесь. Когда я спросила маму напрямую, она просто пожала плечами:

— Это для твоего же блага.

А когда я потребовала объяснений, она тихо добавила:

— Потому что ты несчастна куда больше, чем хочешь признать.

— Никто не говорит, что тебе нужно что-то с этим делать. — Мама держала меня за руку и другой вытирала слезу со щеки. — Но ты уже не та Шарлотта, что была, когда гонялась. Когда была с ним. Мы с отцом ошиблись, пытаясь вырвать тебя из той жизни. Когда Кертис узнал, что Карверы нанимали Уайлдера, а теперь продают своё ранчо, это показалось шансом. Для Вайноны. Для тебя. Даже для Уайлдера.

Мамины слова засели у меня в голове. Я ведь и не надеялась, что Уайлдер снова станет частью моей жизни. Хотя мечтала об этом каждый день с тех пор, как села в грузовик и заставила себя уехать.

Он потрясающе ладит с Вайноной. Проводит с ней каждую свободную минуту. Она всегда была открытым и живым ребёнком — легко улыбается, тянется к тем, кто проявляет к ней искреннее и доброе внимание. Её нельзя назвать застенчивой, хотя временами она бывает сдержанной. Я наблюдала, как она приняла Уайлдера: сначала — как нового товарища по играм, делилась игрушками, играла с ним.

Но на этой неделе между ними что-то изменилось — и не раз я ловила себя на том, что замираю, не в силах дышать. Она позволила ему взять себя на руки и понести по пыльной тропинке к курятнику. Забиралась к нему на колени на веранде с потрёпанным экземпляром «Очень голодной гусеницы», чтобы послушать в миллионный раз. Но она всё ещё не назвала его папой, хотя я и стараюсь использовать это слово, говоря о нём. Даже пыталась объяснить на примере моего отца, но в какой-то момент она чуть было не стала звать его ещё одним «Счастликом», и я сразу отступилась. Она придёт к этому, я знаю. Просто ей нужно время. Уайлдер делает вид, что его это не задевает, но каждый раз, когда