Читать книгу - "Узник проклятого замка - Екатерина Мордвинцева"

холодная и немая. Медные кастрюли, тусклые от времени. Полки с припасами, скудные и печальные. Но на большом дубовом столе её ждал обещанный набор: мешок муки, маленький брикет дрожжей, горшочек с корицей, кусок сала в пергаменте и ещё кое-что — небольшой кувшин молока и, о чудо, яйца. Три штуки. Людвиг, видимо, понял, что булочки без этого — не булочки, или же граф отдал особое распоряжение для «инспекции».

Работа с тестом стала медитацией. Мука, тёплая вода, дрожжи, щепотка соли, ложка мёда (нашёлся в кладовке). Замес, требующий силы, от которого уходили последние остатки напряжения. Тепло, исходящее от печи, которую она растопила с трудом, наугад. Аромат корицы, смешивающийся с запахом горящих дров и свежего теста, — первый по-настоящему добрый запах в этом доме.

Пока булочки подходили, а потом румянились в печи, Элис сидела на кухонной табуретке и думала. О битве в зале. О смехе, который вырвался у неё так неожиданно. И о графе. Где он был всё это время? Слышал ли он этот грохот? Наверняка. И что он подумал?

Булочки получились. Не идеальными — форма была немного кривой, глазурь из сахара и молока легла неровно. Но они были золотистыми, пухлыми и пахли так божественно, что у Элис потекли слюнки. Она отложила две для себя (нарушив, возможно, какие-то неписаные правила), а шесть самых лучших выложила на чистое (вымытое ею же) блюдо. Инспекция.

С блюдом в руках она вышла из кухни. Дом встретил её привычной тишиной, но теперь в ней ей почудилось некое ожидание. Она шла по коридорам, и аромат корицы плыл перед ней, как авангард, нарушая устоявшиеся запахи пыли и тоски.

Она не знала, где искать графа. Решила идти к библиотеке — месту их первой встречи. Сердце её билось чаще не от страха, а от странного волнения. Она несла ему не просто выпечку. Она несла кусочек мира за стенами Вальдграфа. Мира, где есть тепло печи, запах корицы и простые радости. Посмотрим, что он на это скажет.

В кабинете Адриан сидел у камина, в котором не горел огонь. Он смотрел на холодные угли, но видел золотую пыль в солнечном луче и слышал эхо смеха. А потом его обоняние, обострённое годами однообразия, уловило новый, навязчивый, непрошеный аромат. Сладкий, тёплый, пряный. Он медленно поднял голову. Она идёт. И несёт с собой не просто булочки. Она несёт воспоминание. Искушение.

Он сжал ручки кресла, его костяшки побелели. Принимать или нет? Инспектировать, как и договорились? Или прогнать, пока этот запах не заполнил все уголки его памяти, не разбудил то, что должно спать вечным сном?

Дверь в кабинет ещё была закрыта. Но запах корицы уже просочился сквозь щель под ней, настойчивый, как сама жизнь.

Глава 6

Дни после «воскресной инспекции» текли в Вальдграфе по изменённому руслу. Воздух, казалось, сохранил лёгкий, едва уловимый шлейф корицы, смешавшийся с запахом старой пыли и создавший новую, странную парфюмерную ноту. Сами булочки были приняты графом с ледяным молчанием. Он взял одно, осмотрел со всех сторон, как биолог изучает новый, потенциально опасный вид гриба, отломил крошечный кусочек, попробовал и, не проронив ни слова, кивнул, разрешив Элис забрать оставшиеся. Но факт оставался фактом: он не вышвырнул их в окно, не разгромил блюдо об пол и не произнёс язвительную тираду о вреде углеводов для бессмертной души. Это было равносильно восторженной похвале.

Людвиг, вручая ей новое задание, выглядел ещё более осунувшимся, будто аромат домашней выпечки физически истощал его.

— Мастер распорядился, — произнёс он, избегая смотреть ей в глаза, — чтобы вы занялись портретной галереей в Красной гостиной. Осторожно. Без резких движений. И помните пункт пятый.

Пункт пятый: не отвечать на вопросы, которые задают портреты. Кивать или качать головой, избегая слов «да» и «нет».

Красная гостиная оказалась длинной, неширокой комнатой, где бархат некогда алого цвета выцвел до цвета засохшей крови. Стены от пола до потолка были увешаны портретами в тяжёлых золочёных рамах. Мужчины в париках и камзолах, дамы в кринолинах и с высокими причёсками, дети с бледными, серьёзными лицами — вся династия фон Леров смотрела на мир надменными, скучающими или высокомерными глазами. Воздух здесь был особенно густым и тихим, будто сами краски впитали в себя столетия молчания.

Элис вооружилась мягкой щёткой, тряпками и бутылочкой со смесью, которую Людвиг назвал «щадящей политурой» — пахло она скипидаром и лимоном, и выглядела подозрительно. Она начала с конца галереи, с самых древних портретов, чьи краски потемнели и покрылись паутинкой кракелюра.

Работа была монотонной: смахнуть пыль щёткой, аккуратно протереть раму чуть влажной тряпкой, нанести каплю политуры на сухую ткань и отполировать до лёгкого блеска. Элис погрузилась в ритм, её мысли блуждали где-то между рецептом следующей партии булочек (надо бы добавить цедру апельсина) и загадочным отсутствием тени у графа.

Она подошла к портрету, висевшему в центре стены. И замерла.

На полотне был изображён юноша лет восемнадцати. Он сидел у окна, за которым виднелся солнечный сад (не заросший, а ухоженный), с раскрытой книгой на коленях. Лицо… Лицо было поразительно знакомым. Те же резкие, благородные черты, тот же разрез тёмных глаз, те же чёрные волосы, хотя и уложенные по моде XVIII века. Но выражение! На лице юноши не было и тени привычной язвительности или ледяной усталости. Была лёгкая задумчивость, ум, живой интерес к миру за страницами книги и… надежда. Едва уловимая, но читаемая в лёгком изгибе губ и мягком свете в глазах. Это был Адриан. Адриан до. До чего? До Вальдграфа? До проклятия? До потери тени?

Элис осторожно подняла руку, чтобы смахнуть пыль с рамы. В этот момент она услышала. Не ушами. Это был звук, родившийся прямо у неё в голове, тихий, словно шорох шёлка, но совершенно отчётливый. Мужской голос, молодой, но с бесконечной усталостью:

«О, снова эта ужасная политура… Пахнет, как аптека разорившегося алхимика».

Элис отпрянула, чуть не уронив бутылочку. Она огляделась. Комната была пуста. Голос прозвучал снова, на этот раз с оттенком лёгкого раздражения:

«Ну? Будешь стоять и пялиться, или всё-таки продолжишь? Только, умоляю, не три слишком усердно слева. Там уже и так позолота слезла после того, как в 1832 году горничная-истеричка решила, что я «смотрю на неё слишком пристально», и пыталась меня отскрести».

Элис медленно перевела взгляд на портрет. Парень на холсте смотрел куда-то мимо неё, на свой сад. Но ощущение было явным: слова шли от него. Или из него.

— Вы… вы говорите? — прошептала