Читать книгу - "Ромашки для Наташки - Екатерина Мордвинцева"

разные вещи. Я знал, что бег полезен, но перестал бегать. Я знал, что нужно спать восемь часов, но спал четыре. Я знал, что стресс убивает сердце, но не мог перестать нервничать из-за сроков, из-за заказчиков, из-за подрядчиков, которые вечно все срывали.

Инфаркт случился на стройке. Вечер, темно, я проверял заливку фундамента. Поскользнулся на мокрой доске, упал на спину и вдруг почувствовал, что не могу встать. Не потому, что ушибся, а потому, что внутри, где-то глубоко в груди, разлилась боль — острая, сжимающая, как будто кто-то схватил мое сердце рукой и сжал. Я лежал на холодной земле, смотрел в небо и думал: «Ну вот. Доигрался».

Скорая приехала через пятнадцать минут. Эти пятнадцать минут были самыми длинными в моей жизни. Я смотрел на звезды — их было много, городская подсветка не мешала, потому что стройка находилась на окраине — и думал о том, что не успел. Не успел достроить парк. Не успел съездить к морю. Не успел сказать Лене, что она была права. Не успел понять, зачем вообще все это — дома, проекты, деньги — если в конце концов ты лежишь один на холодной земле и никто не держит тебя за руку.

Врачи скорой были профессионалами. Они сделали укол, поставили капельницу, загрузили меня в машину. В машине было тесно, пахло лекарствами и бензином, и я слышал, как один из фельдшеров сказал другому: «Передняя стенка, похоже. Довезем — повезет». Я тогда подумал, что «повезет» — это странное слово для человека, который только что понял, что смерть — это не метафора, а вполне реальная женщина в белом халате, которая уже протягивала ко мне руки.

В больнице я очнулся в реанимации. Надо мной склонилась женщина в хирургической шапочке, из-под которой выбивались светлые волосы. У нее были серые глаза и спокойный, ровный голос, который, наверное, мог бы успокоить даже землетрясение.

— Михаил Владимирович, — сказала она, и в ее голосе не было ни жалости, ни страха, только холодная, профессиональная уверенность. — Вы в городской больнице № 14. У вас острый инфаркт миокарда. Мы начали лечение. Ваше состояние тяжелое, но стабильное. Не пытайтесь говорить и не двигайтесь. Вам нужен полный покой.

Я попытался что-то сказать, но она приложила палец к губам — жест, который обычно используют с детьми, но в тот момент он показался мне уместным.

— Никаких вопросов, — сказала она. — Сначала лечение, потом разговоры. Сейчас вам нужно только одно — дышать. Ровно и спокойно. Сосредоточьтесь на дыхании. Я рядом.

Она взяла мою руку — холодную, влажную, дрожащую — и положила на нее свою. Ее рука была сухой и теплой. Я чувствовал ее пальцы на своем запястье — она считала пульс, наверное. Но мне казалось, что она просто держит меня за руку. И это было единственное, что удерживало меня на этой стороне.

— Дышите, — повторила она. — Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Я дышал. Вдох. Выдох. С ней. В такт. И боль постепенно отступала, не уходила, но становилась терпимой, как будто ее голос обкладывал мое сердце льдом, примораживая к жизни.

Потом я потерял сознание. Или заснул — я не знаю. Но когда проснулся, она все еще была рядом. Сидела на стуле у моей кровати, смотрела на мониторы, что-то записывала в карту. Ее лицо было спокойным, но я заметил тени под глазами — она не спала всю ночь.

— Вы здесь? — спросил я. Голос прозвучал хрипло, чужо.

— Я здесь, — ответила она, не поднимая головы. — Ваше состояние улучшается. Давление поднялось, пульс стабилен. Будем переводить вас в палату.

— Как вас зовут?

Она подняла голову, и я впервые увидел ее глаза в полном свете — серые, с темным ободком, очень чистые. В них не было той профессиональной отстраненности, которую я ожидал. В них было что-то другое. Что-то, что я не мог определить.

— Наталья Сергеевна, — сказала она. — Ваш лечащий врач.

— Наталья Сергеевна, — повторил я, пробуя имя на вкус. — Спасибо.

— Не за что, — она встала. — Это моя работа.

Она вышла, и я остался один. Но впервые за много месяцев одиночество не казалось мне тяжелым. Потому что в нем остался ее голос: «Дышите. Я рядом».

Первые дни в больнице были похожи на туман. Я плохо помню их — лекарства, температура, бесконечные уколы, заборы крови, кардиограммы. Я помню только ее.

Она приходила каждое утро — в семь, когда я еще не до конца просыпался, и вечером — перед тем, как уйти. Она разговаривала со мной коротко, по делу, без лишних эмоций. Но в ее голосе было что-то такое, что заставляло меня слушать, что-то такое, что пробивалось сквозь туман болезни и достигало той части меня, которая еще помнила, что я — человек, а не функция.

— Михаил Владимирович, как спалось?

— Михаил Владимирович, давление сто двадцать на восемьдесят, это хорошо. Продолжаем в том же духе.

— Михаил Владимирович, сегодня начнем легкую гимнастику. Не геройствуйте.

Она называла меня по имени-отчеству, строго и официально, но в том, как она это делала, было что-то личное. Что-то, что не вписывалось в рамки врачебного этикета. Может быть, пауза между «Михаил» и «Владимирович». Может быть, легкое изменение интонации. Может быть, мне просто казалось в бреду.

На третий день я попросил медсестру принести мне бумагу и карандаш. Она удивилась, но принесла — простой блокнот в клетку и механический карандаш. Я начал рисовать. Не проекты — нет, до проектов мне было далеко, я едва мог сидеть на кровати. Я рисовал то, что видел из окна. Крышу соседнего корпуса, голые деревья, кусочек неба. Это помогало. Когда я рисовал, я переставал думать о том, что мое сердце — теперь дефектное, неполноценное, сломанное. Я переставал думать о Лене, о стройке, о сроках, которые горят, пока я лежу здесь, бесполезный. Я просто водил карандашом по бумаге и пытался передать свет.

На четвертый день я нарисовал ее.

Это получилось случайно. Я сидел и смотрел в окно, но вместо крыши и деревьев перед глазами было ее лицо. Серые глаза, прямой нос, тонкие губы, светлые волосы, собранные в хвост. Я начал рисовать, не думая, просто водя карандашом, и через час на бумаге появился портрет женщины, которая спасла мне жизнь.

Она была прекрасна. Не той броской красотой, которая заставляет мужчин оборачиваться на улице, а той внутренней, спокойной, которая видна не сразу. В ее лице была сила — не агрессивная, не подавляющая, а какая-то глубинная, как у дерева, которое растет на ветру и не ломается.