Читать книгу - "Между нами лёд - Лиана Райт"

в собственном доме либо осадил меня на месте, либо холодно улыбнулся.

Он не сделал ни того ни другого. Просто посмотрел на меня так, будто впервые за весь день решил, что, возможно, я заслуживаю не только раздражения, но и внимания.

И именно это почему-то оказалось опаснее всего.

— Давайте избавим друг друга от лишних недоразумений, — сказал он после короткой паузы. — Я не просил о личном целителе. Не нуждаюсь в постоянном наблюдении. И не имею привычки превращать собственный дом в лечебницу.

— Прекрасное начало знакомства, — сказала я.

— Оно честное.

— В этом, пожалуй, его единственное достоинство.

Он медленно провёл пальцами по спинке кресла, не садясь. В его жестах не было суеты — только тот особый контроль, который люди принимают за холодный характер, пока не видят, сколько сил он требует.

— Вы пробыли здесь менее суток, мисс Тэа, — сказал он. — И уже успели решить, что вправе требовать доступ, сведения и распорядок, как если бы вас ждали.

— А вас раздражает, что я веду себя так, будто меня сюда прислали не для того, чтобы красиво стоять у стены.

— Меня раздражает, что вы пока не понимаете различия между своей функцией и своими желаниями.

Я сложила руки на груди.

— Тогда объясните. Потому что пока я вижу только одно: вы хотите, чтобы я существовала при вас как можно тише, не задавая вопросов и не трогая того, что неудобно.

Он не ответил сразу. Только посмотрел на меня чуть внимательнее, и я вдруг поняла, что это, возможно, первый за день момент, когда его действительно заставили говорить не из обязанности, а из сопротивления.

— Вы считаете себя незаменимой уже в первый день? — спросил он.

— Нет. Но я считаю нелепым нанимать врача и потом обижаться на сам факт медицины.

На слове “врач” у него дернулась жилка у виска.

Едва заметно.

Но я заметила.

— Осторожнее с формулировками, — сказал он тихо.

— Почему? Они задевают не титул, а реальность?

Это было уже на грани.

Я поняла это сразу, как только слова прозвучали.

— Послушайте меня внимательно, мисс Тэа, — сказал он. Голос его упал еще ниже, почти до шепота, но от этого стал только жёстче. — Ваше присутствие здесь — уступка, а не приглашение. Я не собираюсь обсуждать с вами каждое свое состояние по первому требованию, не собираюсь отчитываться о собственном распорядке и тем более не собираюсь позволять превращать это место в территорию клинического любопытства. Если вы в состоянии это усвоить, нам обоим будет проще.

Я смотрела на него и думала о двух вещах сразу.

Во-первых, что его близость действительно меняет воздух вокруг. Не холодом даже — плотностью. Как если бы пространство рядом с ним было чуть более собранным, чуть более требовательным к чужому телу.

Во-вторых, что он ненавидит не меня.

Он ненавидит право, которое я получила вместе с назначением личным целителем.

Сам факт того, что кто-то чужой теперь стоит достаточно близко, чтобы говорить с ним о теле, режиме, боли, слабости, восстановлении — обо всём том, что он привык держать в самом закрытом из своих внутренних кабинетов.

— Значит, так, — сказала я спокойно. — Тогда и вы послушайте меня внимательно, милорд. Я не просила, чтобы меня сюда присылали. Не добивалась этой должности. И совершенно не намерена строить собственную значимость на вашем имени. Но раз уж я здесь, я буду делать то, для чего меня прислали. Не восхищаться вами. Не бояться. Не украшать ваш распорядок своим молчанием. А работать.

Мы стояли так близко, что я видела, как на мгновение напряглись мышцы у его челюсти.

— Слово “работать”, — произнёс он наконец, — В вашем исполнении звучит почти как угроза.

— Это зависит от того, насколько вы намерены мне мешать.

И вот тут он всё-таки усмехнулся.

Очень слабо. Без тепла. Но вполне по-настоящему.

— Опасная привычка, — сказал он. — Начинать службу с ультиматумов.

— Опасная привычка — Считать, что любой человек вокруг вас существует лишь в том объеме, в каком вам удобно.

Усмешка исчезла.

Он выпрямился.

— Вы хотите осмотра? — спросил он.

Я сразу поняла, что предложение это сделано не из покорности.

Из вызова.

— Да, — сказала я.

— Тогда не жалуйтесь на то, что увидите.

И только после этих слов я впервые почувствовала не раздражение, а тонкий, холодный укол под рёбрами.

Потому что люди редко говорят так, если за ними нет ничего, кроме дурного нрава.

Он привёл меня не в спальню и не в кабинет, как я ожидала, а в комнату на втором этаже, явно предназначенную для работы, но не для официальных приёмов. Там было меньше мебели, больше света, узкий письменный стол у окна, высокий шкаф с документами и длинная кушетка у стены, обтянутая тёмной тканью. На столике рядом — графин с водой, стакан, серебряный поднос с нетронутыми лекарствами.

Ничего больничного.

И всё же в комнате сразу чувствовалась одна простая вещь: здесь он уже не раз пережидал то, что не желал показывать внизу.

Он закрыл дверь и жестом указал мне на столик.

— Если вам так проще, считайте это уступкой.

— Я и без того вижу, что она вынужденная.

Он не ответил.

Подошёл к окну, уперся ладонью в подоконник и несколько секунд просто стоял спиной ко мне.

Я смотрела на его плечи — слишком прямые, слишком неподвижные. На то, как он держит голову. На медленный, сдержанный ритм дыхания. И всё яснее понимала: дело не только в раздражении. Он тянет время.

Не потому что ищет слова.

Потому что не хочет разворачиваться ко мне телом.

— Если вы рассчитываете, что я сама передумаю, это вряд ли, — сказала я.

— Я уже понял, что вы упрямы.

— А я уже поняла, что вы привычно путаете контроль с победой.

Он повернул голову через плечо.

— Вы всегда так разговариваете с теми, кто выше вас положением?

— Только с теми, кто делает вид, что положение отменяет физиологию.

На этот раз его взгляд задержался на мне чуть дольше. Потом он медленно снял сюртук и положил его на спинку кресла. Движение было скупым, точным — и всё же в нём ощущалась цена. Не слабость, нет. Скорее необходимость сделать каждое лишнее движение осознанным, чтобы тело не позволило себе случайной правды.

Оставшись в