Читать книгу - "Сумеречная госпожа. Заклятое наследство - Наталия Зябкова"

Наталия Зябкова

Сумеречная госпожа. Заклятое наследство

Пролог

'В заросшем парке

Стоит старинный дом:

Забиты окна,

И мрак царит извечно в нем.

Сказать я пытался:

«Чудовищ нет на Земле».

Но тут же раздался

Ужасный голос во мгле.

Голос во мгле…'

«Король и Шут»

Сколько себя помню, этот заунывный звук в ночи будоражит зовёт куда-то… Сердце бьётся в такт странной мелодии: кажется, будто она не свойственна этому миру, и одновременно самая естественная вещь на свете. Музыка, которую слышу только я.

— Милая! — шепот.

Какой глупец сказал, что если шептать, то сложнее разобрать, кто говорит? Этот голос преследует во снах — иногда кричит, но чаще шепчет, как сейчас:

— Милая! Ты моё счастье и моё проклятье! Дай мне свои губки…

Я смогу узнать его, даже в хоре из тысячи голосов. Он приказывает — никак нельзя ослушаться, как бы ни хотелось! Его губы, такие знакомые, многократно целовавшие — то нежно, то с обжигающей страстью, лаская, требуя, причиняя боль…

Обычно на этом месте я просыпаюсь — но не сейчас.

— Милая! Я всегда думаю о тебе… — теплое дыхание щекочет щеку. — Какое-то безумие! С кем бы я ни был, ты всегда рядом, в моей голове… Каждый удар сердца утверждает: Адди! Адди! Я сумасшедший? Посмотри на меня!

Я честно пытаюсь, но никак не могу открыть глаз. Спасительная темнота поглощает видения, голос, прикосновения… Знаю, говорящий очень красив, нечеловечески…

— Адди! — шепот тает в первых рассветных лучах солнца. В последний раз обласкав меня, оставляет в груди щемящую тоску, грусть и почему-то боль, смешанную со страхом.

* * *

Мама говорила, я в детстве часто разговаривала с кем-то невидимым, иногда смеялась. Поначалу она очень переживала из-за этого, но её заверили, что ее дочь просто впечатлительная натура и с возрастом это пройдёт. Так и случилось — точнее, я научилась скрываться — зачем привлекать внимание? Родители успокоились, окружающие не смотрят косо, не крутят у виска… Что ещё нужно?

Мой невидимый друг — это он играет по ночам на флейте странные мелодии и рассказывает невероятные истории, которые легко принять за сказки… Однако, это правда! Я точно знаю. От первого до последнего слова. Откуда? Просто знаю и всё.

Он иногда говорит о мирах, которые висят в паутине мироздания, как гроздь винограда, или рассеяны, словно песчинки по пляжу — с виду похожие, но каждая таит в себе множество невероятных открытий. Некоторые из них пересекаются, иные настолько чужды друг другу, что их жители даже не разглядят друг друга, если им доведётся встретиться лицом к лицу…

Мой друг умеет ходить из мира в мир, а ещё… создавать их музыкой своей флейты — именно её я слышу, когда приходят ночные видения. Потрясающий словно застывшая камне музыка, очень старый замок посреди леса. Сверкающие незнакомыми созвездиями небеса, настолько прекрасные, что хочется просто стоять и молча смотреть на них, забывая обо всём на свете. Безмятежно спокойные светло-голубые, будто у хаски, глаза… На самом дне зрачков словно выточенных из двух льдинок, добытых из сердцевины древнего айсберга, затерянного в далёкой Арктике, таится жаркое, всепоглощающее пламя…

Глава 1

— Ура! Ура! Вставать пора! — ненавижу, когда меня будят этой дурацкой считалкой! — Соня! Вставай! Петушок давно пропел!

— Не петушок, а будильник! — сейчас хочется одного — поглубже закопаться в одеяло, да ещё и прикрыться сверху подушкой. Не поможет, конечно. От мамы так просто не отделаешься.

— Вставай! — одеяло бесцеремонно срывают и отбрасывают. Нет, не холодно, но уж очень неуютно: получается, у меня как у страуса голова в песке, то есть в подушках, а тело на всеобщем обозрении. — Твой Антон Андреич опять премии лишит за опоздания! И так зарплата с Гулькин нос, а так вообще будет мизер!

— Да пошёл он! И вообще, этот козёл не мой! — ворчу. А что ещё делать? Не объяснишь же маме, что Антон Андреевич лишает меня премии вовсе не за опоздания, а за отказ стать его любовницей.

В нашем маленьком приморском городке работы не так много. Меня отец устроил «по блату» секретарем к директору местной гостиницы. Когда работал главным врачом в санатории, у него было много таких «друзей»: каждый с улыбкой и подарками заходил в кабинет, чтобы получить место, или получше устроить своих родственников-знакомых. Но время неумолимо — сейчас отец на пенсии, а бывшие «друзья», ради которых он разбивался в лепешку, либо делают вид, что не знакомы, либо здороваются сквозь зубы.

После школы у меня не получилось поступить в медучилище в нашем городе, а другие варианты не рассматривались. Институт — это же надо ехать в другой город! Такой вариант отпадал сразу. Художественное училище? Не смеши нас, ты же не умеешь рисовать как Шишкин! Бесполезно говорить, что туда тоже поступают отнюдь не Рафаэли и не Дюреры. У родителей свое видение, где должна учиться девочка. «Богема!» — из уст мамы, это слово звучит почти как «мафия»! Или того хуже — «проституция».

А то место, куда меня устроили — лучше! Не забуду, как отец пришел и с радостью сообщим мне:

— Вот, никчемная! Нашел тебе работу! Мой друг, директор гостиницы, готов взять тебя на место секретаря-помощника. Только он сказал, сначала нужно на тебя посмотреть, собеседование пройти! Уж оденься поприличнее, платье своё выходное, а не джинсы эти ужасные, в дырках которые. Ты же не дурочка у нас, хоть и экзамены самые простые завалила — не могла русский с биологией на пятерки сдать! Была бы уже медсестрой, а так…

— Вымахала, дылда! — бабушка тоже появилась на голос сына. — Красавица! Да с той красоты воды не пить! Никчёмная и есть! Не опозорь нас перед людьми! Уж постарайся выполнять всё, что скажут!

Да, уж. Если выполнять всё, что скажет Антон Андреевич, то и получилось бы то самое, что похуже богемы.

Почему-то бабушка невзлюбила меня ещё с раннего детства. Брата она обожала, а вот я для неё всегда была драмата. «У, драмата! Зенки зелёные, тёмные патлы!» — шипела она, если, по её мнению, у меня что-то не получалось. И только лет в восемнадцать я узнала, что Драмата — мамина девичья фамилия. До того момента, это было одно из ругательных слов…

Собеседование прошло… неприятно. Антон Андреевич, невысокий лысоватый мужчина лет сорока пяти, смерил меня оценивающим взглядом и спросил: