Читать книгу - "Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин"

Классики христианской мысли ничего подобного себе не позволяли. Например, Фома Аквинский был решительно против убийства тирана даже в том случае, когда тирания невыносима. Но кальвинисты в XVI в. поставили вопрос о смещении и наказании тиранов, выполняя свой долг перед Богом и Родиной. А когда вероятным наследником французского престола стал гугенот Генрих Наваррский, католики с протестантами как бы поменялись воззрениями[1211].

Если бы представления иезуитов являлись всего лишь одной из точек зрения в теоретических спорах, большого значения они не имели бы. Но тираноборство оказалось следствием реформации и представляло собой борьбу католического мира с государями, желавшими выйти из-под влияния Рима. В эту эпоху политизированные монахи требовали регулярного созыва Генеральных штатов, ограничивавших власть монарха во Франции. Более того, два французских короля (Генрих III в 1589 г. и Генрих IV в 1610 г.) погибли от рук фанатиков. В Нидерландах в 1584 г. был убит принц Вильгельм Оранский. А в Англии в 1605 г. группа католиков, поддержанных иезуитами, готовила Пороховой заговор для подрыва парламента, где должен был выступить король Яков I. Возможно, в этом же ряду событий следует рассматривать убийство в 1634 г. германского полководца Альбрехта Валленштейна, соперничавшего по могуществу с императором. О том, что это были не отдельные случаи, а проявление нового идейного направления, свидетельствовало и то, что на Генриха IV разные люди покушались в общей сложности двадцать раз[1212][1213]. Во Франции после гибели Генриха IV многие были убеждены, что убийство не обошлось без подстрекательства иезуитов, хотя прямых доказательств связей убийцы с орденом Иисуса не имелось[1214]. В Англии через восемь лет после Порохового заговора был сожжен у собора Святого Павла труд иезуита Франсиско Суареса, говорившего о праве на тираноборство[1215].

Поскольку укрепление или трансформация государства тогда во многом зависели от персоны монарха (сильного или слабого, католика или протестанта), теракты в отношении коронованных особ могли иметь чрезвычайно важные последствия. Таким образом, теоретические споры приобретали серьезное практическое значение и требовали ответа со стороны противников Рима. Причем противниками этими оказывались даже не столько государства, принявшие реформацию, сколько государства, опасавшиеся агрессии того католического мира, который хотел максимально сохранить традиционные «духовные скрепы». Главной интеллектуальной силой этого мира был орден иезуитов, а главной военной – испанская монархия в альянсе с императорским домом Габсбургов.

В этой причудливой ситуации галликанская (французская) католическая Церковь[1216] сходилась в своих прогосударственных воззрениях с англиканской, а некоторые протестанты в своем антитираническом пафосе совпадали с иезуитами[1217]. Например, шотландские пресвитериане в 1638 г. приняли Национальный ковенант – договор между Богом, народом и королем, в соответствии с которым можно было свергать монарха, который его нарушает. Шотландцы полагали, что обладают богоданным правом на восстание, которое выше богоданных прав короля[1218]. В общем, борьба шла не на жизнь, а на смерть. В политической сфере ее проявлением стала Тридцатилетняя война, а идейная атмосфера нашла отражение в драматургии Корнеля, которую трудно воспринять вне эпохи. И так же вне эпохи трудно воспринять российских поклонников «догоняющего классицизма». Хотя их труды пришлись в основном на XVIII в., проблематика осталась той же. Литературная апология самодержавия добралась до европейской окраины из Франции, хоть и с большим опозданием. Если собственных Шекспиров Россия породить не смогла, поскольку Ренессанс проскочила[1219], то собственных Корнелей произвела в достаточном количестве.

Первые «русские» драмы, состряпанные на скорую руку немецким пастором еще при Алексее Михайловиче для его придворного театра, прославляли силу древних царей[1220]. Но позже театр перешел на местный материал. Александр Сумароков – «несчастнейший из подражателей» с «варварским языком»[1221] – обсуждал в «Димитрии Самозванце» те же самые проблемы, что ставил Корнель в «Цинне». Необходимость монархии не вызывала у Сумарокова сомнений: «Несчастна та страна, где множество вельмож: // Молчит там истина, владычествует ложь. // Благополучна нам монаршеска держава, // Когда не бременна народу царска слава» [III, 5]. В случае с Димитрием, правда, она весьма бременна. Он прямо как шекспировский Ричард III с первых строк предстает откровенным мерзавцем, уверяя, что «закон – монарша власть, // А предписанье закона – царска страсть» [I, 1]. Суть страсти – алчность. «Блаженство завсегда весьма народу вредно. // Богат быть должен царь, а государство бедно» [III, 5]. И Димитрий делает все возможное для того, чтобы реализовать эту заповедь, вызывая отвращение у зрителя. Но что с такого возьмешь? Он же не природный монарх, а самозванец. Причем это важное указание вынесено даже в название пьесы, чтобы не было ни у кого сомнений. Сумароков не пытается оправдать Димитрия, как Корнель оправдывал Августа. Царь должен быть настоящий, и точка. С нормальными царями все по-другому бывает [II, 1]:

Дай нам увидети монарха на престоле,

Подвластна истине, не беззаконной воле!

Увяла правда вся, тирану весь закон —

Едино только то, чего желает он,

А праведных царей для их бессмертной славы

На счастье подданных основаны уставы.

Борьбу за праведное царство ведет у Сумарокова князь Шуйский, который на манер корнелевского Родриго полагает, что «за общество умереть и хвально и приятно» [III, 2]. В итоге погибает лишь Димитрий. «Трагедию» увенчивает хеппи-энд[1222]. А что было на самом деле с Шуйским в истории Смуты, остается вне сумарковского видения.

У Михаила Хераскова, написавшего стихотворную повесть «Царь, или Спасенный Новгород» в эпоху Французской революции, все выглядит еще более однозначно: «Цари суть Боги в мире зримы, // Их воля есть священна власть! // Так пастыри необходимы, // Дабы стада безбедно пасть» [Песнь I]. Пастыри необходимы, поскольку значение свободы и равенства состоит, по Хераскову, лишь в том, чтобы «Смысл небесный с скотским сблизить, // И человечество унизить» [там же]. Если трагедии показывали, как добро абсолютизма побеждает зло государственной неустроенности, то оды прямо занимались восхвалением правителей, знающих, как следует «стада безбедно пасть», препятствуя волкам кушать невинных овечек. «В одах Ломоносова создается образ идеального правителя. <…> Примером, достойным всяческого подражания для российских венценосцев, Ломоносов, естественно, избрал Петра I. <…> Ломоносов не упускал ни одного повода для возвеличивания Петра в своих одах, объявив его “богом России”»[1223]. Так, например, в первой надписи «К статуе Петра Великого» он прямо заявил: «И, словом, се есть Петр, отечества Отец. // Земное божество Россия почитает, // И столько олтарей пред зраком сим пылает, // Коль много есть ему обязанных сердец».