Читать книгу - "Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин"

ресурсы. Как остроумно заметил Стендаль, «в Париже надо нравиться женщинам, в Лондоне и в Польше – избирателям»[1171]. Слабыми были французские Генеральные штаты, кастильские кортесы и российские Земские соборы. Они исчезли с политической сцены, поскольку сила оказалась на стороне абсолютизма, не нуждавшегося в сословном представительстве. Можно заметить, кстати, что не существует прямой связи между силой парламента и успешным ходом модернизации. Ограничение власти монарха в Англии способствовало развитию страны, тогда как гипертрофированная роль сейма привела к утрате Польшей способности защищаться и к разделу государства между соседями. Абсолютизм во Франции не помешал этой стране быстро устремиться в погоню за Англией в ходе догоняющей модернизации XIX в., а вот абсолютизм в России эту догоняющую модернизацию надолго застопорил. Так что развитие на деле зависит от целого ряда факторов, а не от раннего появления органов сословного представительства. Более того, как справедливо отмечает Михаил Кром, «если уж сравнивать представительные учреждения в разных странах Европы, то ни в коем случае не следует ограничиваться двумя-тремя общеизвестными примерами, вроде английского парламента, французских Генеральных штатов или польского сейма. Реальная картина была намного богаче и разнообразнее. На этом фоне московские соборы отнюдь не выглядят каким-то экзотическим явлением, обнаруживая уже на ранней стадии своего развития ряд характерных “фамильных” черт. Нет ничего удивительного в том, что соборы в течение примерно полувека ограничивались совещательной функцией: точно так же обстояло дело и с “новорожденными” парламентами, кортесами, штатами и т.д. в других странах (но только в более ранние столетия). <…> Важно также правильно понимать природу представительства в изучаемую эпоху. Избирательная система формировалась медленно и по нашим меркам была весьма далека от идеала. Даже применительно к английскому парламенту XVI в. исследователи говорят не об “элекции” (конкурентных выборах), а о “селекции” – отборе подходящих кандидатов»[1172]. Подобные же кандидаты были в XVII в. и в России. Трудно назвать это неевропейской чертой или проявлением восточного деспотизма[1173].

Иногда исследователи отказываются считать Земские соборы парламентами и органами сословного представительства, поскольку они представляли скорее отдельные русские земли, чем сословия[1174]. Можно согласиться с тем, что сословия они не представляли, поскольку до середины XVII в., по справедливой оценке Бориса Миронова, сословий в России не было[1175]. Но, представляя земли, делегаты обсуждали с московской властью примерно те же вопросы, которые обсуждали оформленные в сословия зарубежные парламентарии. Для определения сути Земских соборов как института принципиально важно именно это. Собор, парламент, штаты, кортесы, сейм – места торга за ресурсы, определения реальной возможности их мобилизации и в редких случаях участия в избрании государя.

Король должен править по закону, но может править закон

Итак, мы видели, что ни хартии вольностей, ни парламенты сами по себе не ограничивали монархов. Они лишь формировали атмосферу борьбы разных групп, в которой могли быть разные результаты. Еще одно распространенное представление о системе сдержек и противовесов связано с культурными (ментальными) ограничителями власти. Утверждают порой, будто в западном обществе (в отличие от азиатских тираний и русских земель) существовало представление о Законе, который даже монарху нельзя нарушать[1176]. И следовательно, всякие нарушения (а их было много) есть лишь печальное отклонение от нормы, а вовсе не отражение реальной сути общества[1177]. Например, Андрей Заостровцев, противопоставляя Московское государство Великому княжеству Литовскому (ВКЛ), отмечает, что в «ВКЛ происходило формирование нации граждан, <…> где общность жителей страны осознается ими не на конфессиональной или этнической основе, а на основе гарантированных правом свобод»[1178].

Представления о Законе и впрямь существовали, но они не были «врожденными» чертами западной культуры. В ренессансных монархиях на Западе доминировала взятая из римского права максима Ульпиана о том, что «воля правителя имеет силу закона» и никакие средневековые ограничители ей противостоять не могут[1179]. В ответ на нарождающуюся угрозу абсолютизма во Франции в XVI в. у монархомахов появилось понятие «основного закона». Из Франции это представление распространилось по Европе. В Германии оно утвердилось где-то во времена Вестфальского мира, в Англии – ко временам революции (и в том и в другом случае это примерно 1640-е гг.). Беда, однако, состояла в отсутствии единого представления о том, что это за штука такая: «основной закон». Если сегодня конституция представляет собой четко зафиксированный на бумаге перечень прав и свобод гражданина, а также механизм государственного устройства, то в Европе XVI–XVII вв. ничего подобного не существовало. Если сегодня в конституциях прописаны правила ее пересмотра (кто, как и каким числом голосов имеет право внести поправки), то в обществе раннего Нового времени не могло быть согласия о механизмах соблюдения и изменения основного закона, поскольку не было в целом даже согласия в том, что это такое. Скажем, во Франции парламенты (суды) полагали, что в основе государственного устройства лежит их право проверять конкретные законы, принятые королевской властью. Французские сословия исходили из того, что основной закон предполагает созыв Генеральных штатов, т.е. монарх обязан советоваться с обществом по ключевым вопросам осуществлявшейся им политики. Для католиков в эпоху религиозных войн важнейшим принципом, который нельзя нарушать ни при каких условиях, было то, что король не может быть протестантом. А для сторонников короля-протестанта (Генриха Наваррского) столь же фундаментальным принципом было право наследования по крови, согласно которому Бурбоны должны были сменить пресекшуюся по мужской линии династию Валуа[1180].

Жан Боден в 1570-х гг. настаивал на том, что государь может устанавливать законы без согласия подданных, но не может нарушать законы природы, установленные Богом[1181]. Но кто говорит от имени Бога? Церковь? Гуго Гроций в 1620-х гг. попытался сформулировать понятие естественного права, однако у него вышло, что право это представляет собой лишь предписание здравого смысла. Идет оно к нам от Бога, создателя природы, и даже сам Господь не может его изменить[1182]. Этот подход ограничивал, конечно, роль Церкви, но не снимал проблемы. Нарушение закона оказывалось делом вполне возможным, если тот или иной политический актор, ссылаясь на свой здравый смысл, трактовал закон так, как ему больше нравилось. Кто должен выяснять, чей здравый смысл здоровее? Таким образом, можно сказать, что и в данном вопросе все решалось в борьбе разных групп, связанных с определенными слоями общества, конфессиями или институтами, а вовсе не фундаментальными культурными установками.

Самый яркий пример столкновения противоречивых взглядов на закон – это история последних Стюартов на английском троне. Яков VI Шотландский еще до того, как стал Яковом I Английским, написал трактат «Истинный закон свободных